Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Сейчас, когда они оба наиболее уязвимы для любых вирусов и заражений, для любой «хворобы», я своими обнимашками могу ещё и пыль с мундира, и неведомую заразу занести. Мои знания из будущего, знания о микробах и гигиене, столкнулись с инстинктивным, порывистым желанием. Так что с трудом, стиснув зубы, но я отступился, ограничившись лишь нежным прикосновением к её лбу.

Да, не хотел я называть сына Алексеем, хотя само собой напрашивалось. И в честь отца, Алексея Михайловича, и своего сына. Уже потому не нужно было этого делать, что сразу же возникали ассоциации со своим первенцем, которого как ни крути, как ни оправдывайся перед первой женой, но всё же сам же я и убил. Пусть не напрямую, но мои действия привели к его трагической гибели. Это имя было пропитано болью и раскаянием, и я не мог обречь на него нового, чистого человека. Не хотел назвать и Иваном…

Кстати, а вот это имя, которое я первоначально выбрал, доставляло мне такой непонятный дискомфорт, что я всерьёз задумался о сопротивлении эмоций и сознания моего реципиента, что он ещё не до конца поглощён мною, не до конца растворился в моей личности. И видимо, не сказать чтобы большую любовь Пётр Алексеевич, тот, кого я занял, испытывал к своему брату и старшему, официально царю Ивану Алексеевичу.

Или, быть может, он просто не хотел, чтобы ребёнок был больным, как брат мой, ныне уже покойный. Какие бы ни были причины, имя Михаил пришло само собой, став единственно верным выбором, не омрачённым ни прошлыми ошибками, ни чужими тенями. Ну и нынче в памяти народа Михаил Федорович неплохим царем рисуется. Все же Смуту прекратил.

— На Ассамблею нынче пойдёшь, государь? — спросила Маша, прижимая к себе сына, и её голос прозвучал как у настоящей, заправской жены, которая мужа не пускает посмотреть футбол с друзьями, или, скорее, как у той, что пытается удержать его от слишком бурных гуляний.

Я, конечно, понял её невысказанное беспокойство. Эти ассамблеи, особенно в такие дни, могли обернуться чем угодно. Но отступать я не собирался.

— И не сомневайся, что пойду. Как же… это уже дело государственное — напиться за рождение дитя, — ответил я с улыбкой, склоняясь к ней. — Многое могут понять. Но если я не выпью сегодня за рождение сына, то, глядишь, и скажут, что царь-то не настоящий, и бунтовать вздумают. — Я шутил, конечно, но как известно, в каждой шутке есть немалая доля правды, и того, что хочется через юмор донести до своего собеседника, когда впрямую сказать либо опасно, либо неприлично. В конце концов, это был вопрос не только личной радости, но и государственной важности — показать народу крепость династии, её продолжение.

Я снова посмотрел на Машу, на их с сыном сияющие лица, и не мог сдержать нежности. Мне всё же удалось поцеловать её в лоб, осторожно, чтобы не нарушить покой младенца, и улыбнуться своему наследнику, который спал, присосавшись к материнской груди.

— Да я и не против… Но…

— Но кто мне, кроме тебя-то нужен? Люблю… буду любить… СПАСИБО!

И снова эта мокрота под глазами.

— И я… и я… — всхлипывая, ей-то не зазорно и пореветь, говорила Маша.

— Пойду я! — сказал я, отстраняясь. — Тебе спать нужно. Дите отдавай, не бойся. Эльза проследит. Да и Евдокия… не чую я в ней черноты.

— И нет той черноты, добрая она…

— Ну да… Пойду… Наследника после проведаю. Там уже весь Петербург ждет.

— А ты и с этого выгоду для державы поиметь хочешь.

Я только улыбнулся. Да… Так и есть. Но это не отменяет мою искреннюю любовь к близким. И к наследнику.

Нет-нет, я не собирался ни в коей мере менять систему наследования в Российской империи. Есть у меня внук, Пётр Алексеевич-младший, и он останется в первоочередном порядке. Его позиции были непоколебимы. Но теперь, во вторую очередь, престол может наследовать Михаил, мой новорождённый сын.

И нужно будет, возможно, даже до празднования рождения — а я сегодня устраиваю большую ассамблею, на то, что она будет проходить как в старые добрые Петровские, неприличные, по мнению многих, времена… Так вот, ещё до этого мероприятия я хотел уже изменить документ о престолонаследии и зачитать его в присутствии большинства русских вельмож и влиятельных лиц.

Это нужно сделать просто обязательно. Начальник тайной канцелярии Девиер уже сообщил мне, что европейские страны стали вести себя очень активно, намного больше, чем это было ещё даже полгода тому назад. Их шпионы и агенты плели интриги, стремясь посеять раздор и ослабить нашу державу.

Причём вербовать начинают с разными ухищрениями, порой ловя и на медовые ловушки, и как того Бестужева — предъявили ему его ребёнка… Что ж, конечно, проверили потом тщательным образом. Но это могло сработать. Они играли на слабостях, на чувствах, на самых низменных инстинктах, и порой на самых благородных.

Так что никаких недомолвок по поводу того, кто после меня будет наследовать российский престол, не должно быть и в помине. Пусть все слышат и видят тот документ, который будет в одном из экземпляров постоянно лежать в небольшом ларце рядом с моим троном. Ну а другие два экземпляра будут ещё и спрятаны на случай того, если кто-то захочет украсть и, мол, не было ничего там. Хотя ведь свидетелей так много, что уже невозможно будет каким-то образом интерпретировать систему престолонаследия по-своему.

Однозначно Пётр Алексеевич, внук, будет императором после меня. Но если, не дай Бог, случится что с ним, то тогда это будет уже и Михаил. Но я рассчитываю и откровенно молюсь в храме о том, чтобы никто больше не умирал в моём семействе.

Господу Богу, конечно же, виднее, но как мне кажется, Пётр Алексеевич Романов, то есть я, лишился в своей жизни и без того огромного множества близких и родных людей, и было у него слишком много потрясений, чтобы уже сейчас, на склоне своих лет, тех, которые мне Господь же и дал, даруя мне вторую жизнь, вокруг были все здоровы и счастливы, насколько это можно.

Я вышел из родильной комнаты, простился с Евдокией, которая уже явно готовилась к своим ритуалам очищения, и направился к выходу. Моё удивление было огромным, когда я выехал за ворота школы повитух, которую, к слову, я уже собирался преобразовывать в медицинский женский институт. Народу тут было не протолкнуться!

Площадь перед школой была запружена толпой, и я сразу узнал многих из своих Преображенцев, простолюдинов, ремесленников, солдат. Лица счастливые, шапки вверх бросают… А ведь на улице стоял