Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

говорил, чтобы всё было продесанхви… Вот ты, чёрт, — она перекрестилась, поймав мой осуждающий взгляд. — Прости Господи, слова-то такие берёшь? Вроде бы по-нашему говоришь, а вроде и нет. И до чего же неприлично!

— Называй это не «продезинфицировать», а очистить, — поправил я, стараясь говорить мягче, но с не меньшей убеждённостью.

Мои слова, конечно, звучали для неё как чужеземная причуда, но суть была ясна. А потом, не дожидаясь дальнейших возражений или вопросов, я решительно поднялся с кресла, где присел было от избытка чувств, и направился прямиком в родильную комнату, не скрывая своего намерения.

Евдокия стояла, выпрямившись, с покрасневшими от недавних усилий руками, на её лице проступала усталость, но и какая-то новая, едва уловимая тень достоинства. Она была на своём месте, в своей стихии, и её требование соблюсти чистоту, пусть и звучавшее немного по-деревенски, было абсолютно оправданным. Она заботилась о Маше, как о собственной дочери, и это смягчало мою раздражительность.

Откуда такая ласка к моей жене, когда должно быть наоборот? А может они нашли друг друга. Марию Дмитриевну ведь тоже загнобили, ее, нашего, сына убили. Много общего выходит. И Маша ну очень уж по-человечески отнеслась к Евдокии, которую другие шарахаются, словно она прокаженная.

— Ладно уж, иди! — махнула рукой недавно помолодевшая женщина, в голосе которой слышалось смирение перед моей волей, но и некая снисходительность.

Когда женщина забывает о горе, находит смыслы в жизни, они неизменно молодеют, пусть на лице и остаются морщины, они уже не такие и старческие.

Решил ее послушать, польстить немного, она наверняка это поняла, как и то, что если я решу пойти к Маше, Евдокия меня не остановит.

Вот делов наворотил-то, Пётр Алексеевич, мой великий реципиент — терялся я в этих жёнах, пытаясь осознать весь хаос своей личной жизни. Всё было так запутано и нелепо, что порой сам себе казался персонажем какой-то плутовской комедии, где каждый новый акт приносит лишь новые усложнения.

Ещё вон и Катька, словно почуяв запах новой крови и новых возможностей, воспользовалась оказией и припёрлась в Петербург поздравлять меня с рождением ребёнка. Мишка родился только сегодня, ей ехать со Стрельни день… она тут. Как?

И ведь не прогонишь же стерву, не по статусу. Пускай уж погуляется и по Петербургу, да повосхищается тем, как он преобразился за те полтора года, что она его не видела. Пусть увидит, на что способен настоящий царь, а не этот её муж-купец. Это ещё и полезно будет, покажет ей силу нашей державы, а заодно и мою.

Я открыл медленно, осторожно –мало ли спят, ведь тихо — нужную дверь и вошёл в родильную комнату повивальной школы, которая, между прочим, была оборудована двумя родильными креслами. Маши не было тут, она с ребенком за ширмой. А тут страшные, как по мне, кресла.

Это были громоздкие, но функциональные сооружения из тёмного дерева, обитые толстой тканью, обитые кожей, в которой набит конский волос. Уж то, как рожают в будущем, на какой именно конструкции, я-то знал. Гинекологическое кресло было не сложно «изобрести».

Там женщины лежали, им было гораздо удобнее и безопаснее. А в этом мире принято было рожать сидя на четвереньках или на специальных стульях, так раскирячиваясь… Даже представить себе не могу, насколько должны уставать у женщин ноги от такого положения, пусть она об этом сразу и не понимает, потому как не до этого, но потом же можно получить даже и травму от таких напряжений на кости и сухожилия, да и на мышцы таза.

Моё сердце болело за Машу, за всех женщин, которым приходилось проходить через такие испытания, лишённые комфорта и безопасности, доступных в моём родном времени. Ну и за демографию. Такой вот я человек, что даже там, где можно было бы свои поступки объяснять только гуманизмом, или заботой о подданных, я вижу еще и рациональное, циничное.

Маша лежала уже на кровати, приподнятая подушками, с едва заметной, но такой лучезарной улыбкой. На руках она держала нашего сына, прильнувшего к её груди.

— Господи! Вот это истинная святость! — сказал я, остолбенев от того, насколько же вдохновенно и даже божественно выглядело то, как Маша кормила грудью нашего маленького Михаила.

Мадонна, Пресвятая Богородица. Прости Господи, что может и богохульничаю, но ведь так же и есть.

Я, хоть и был человеком прагматичным и далёким от мистики, в этот момент ощутил нечто неземное. Я понимаю, что это уже плод моего воображения, порождённого волнением и любовью, но мне даже показалось, что они — и ребёнок, и мама — светятся божественным сиянием, окутанные невидимым золотистым ореолом.

Усталые, но совершенно счастливые глаза посмотрели на меня. Уже не такая страшная и в кровавых потёках, как это было ещё недавно, когда Маша рожала и у неё на лице полопались капилляры, она устало, но искренне улыбнулась мне, и эта улыбка была дороже всех сокровищ мира.

— Господь молока дал, — сказала она тонким, ослабленным, но полным нежности голосом, словно это было самым большим чудом. — Больновато хватка у него, твоя богатырская… Но всё равно сама кормить буду, сдюжу.

В её словах была такая решимость, такая материнская нежность, что моё сердце заныло от восхищения и любви.

— Ну, ты уже не преувеличивай, Машенька. Найдём мы добротную кормилицу, ежели что. Но я не против, чтобы ты покормила месяц-другой, и сама, если силы будут. Только береги себя. А там кормилица пусть.

— Даже если от этого кормления молодость моя увидать станет? — спросила она с лукавой и одновременно тревожной искоркой в глазах, намекая на народные поверья. Но по её взгляду я понял, что это всего лишь слова, а её истинное желание — быть матерью во всём, до конца, до последней капли своих сил.

— Все равно меня не догонишь по увяданию… так что и не думай об этом, — сказал я, вытирая рукавом предательски выступившие слезы.

Мы были не одни. В одном углу сидела Эльза, в другом повитуха-санитарка.

Эльза… одна из пяти девушек в отряде телохранителей. Четверо из них сейчас на задании в Европе. А эта тут, следила за всеми действиями повитух. Доверяй, но проверяй. Она и сейчас должна контролировать каждое движение медперсонала, смотреть за всем. Даже проходила краткие курсы повитух, чтобы понимать что к чему. Вот такой я… параноик. Но история учит…

Я подошёл к кровати, и моя рука уже потянулась, хотел было обнять Машу и одновременно Михаила, прижать их обоих к себе, ощутить их тепло, их новую жизнь. Вот только в последний момент я вдруг подумал о том, что сам же антисанитарию могу