Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

самое большое, что ты можешь сделать и обязан — выиграть нам передышку, отсрочить войну на два или три года, чтобы мы подготовились настолько хорошо, чтобы потом вернуть всё и даже больше. Я тогда поставлю тебя наместником земель Великого Турана, куда будут входить и Крым, и ногайские степи, и башкирские земли, и Малороссия… Ты будешь кормиться с них, управлять так, чтобы серебра и золота хватило и твоим далёким потомкам на столетия.

Визирь поклонился до земли, его лицо оставалось бесстрастным, но в душе он испытывал горькую иронию. На самом деле, он не верил в то, что невозможное станет возможным, и что тот же русский Киев станет одним из городов Османской империи. Шанс, чтобы это произошло, был уже давно упущен, если вообще когда-либо существовал. Мечты султана были грандиозны, но оторваны от реальности.

Абдулла Паша, конечно, соглашался со всем, что говорил султан, но сам одновременно ставил для себя намного более приземлённые задачи. Он не хотел прорыва русских к Константинополю, который был бы обязательно сопряжён ещё и с тем, что восстанут все народы на Балканском полуострове, и тогда туркам придётся отходить на азиатскую часть своей державы. Это было бы концом всего, что он знал и во что верил.

Он уже не видел, как русских можно победить, если только те не завязнут в европейских войнах, отвлечённые другими противниками. И в этом отношении, находясь на грани, используя при этом всевозможные свои внутренние ресурсы, Абдулла Паша ничего другого не придумал, как…

— Великий господин, я вижу ещё один шаг, который, если мы сделаем, то можем взять передышку и не на таких ужасных условиях, которые обязательно выдвинут русские… — Визирь поднял взгляд, его глаза встретились с Султаном.

Ахмед посмотрел на Босфор, словно бы в последний раз прощался с ним, потом резко подошёл к своим подушкам и при помощи двух верных охранников улёгся на них.

— Я готов тебя выслушать, — глухо сказал он, прикрыв глаза, но слух его был навострён.

Абдулла Паша, будучи только внешне готовым к любым европейским реформам в культуре и мировоззрении, считал, что они нужны только лишь в армии, для повышения эффективности. В глубине души он думал скорее как могли бы размышлять коварные византийские императоры, или не уступающие им в хитрости иезуиты.

Пауза становилась тягучей. Визирь обдумывал, предлагать ли такое своему владыке или же нет. Султан, искренне влюблённый в принципы европейской политики, где, как он считал, не место коварству в отношении Богом помазанных персон, мог обрушить свой гнев на чиновника за подобное предложение. Но всё же, видя безысходность ситуации, он решился:

— Вы же знаете, что Аллах праведным своим гневом не дал австрийскому императору сыновей. Карл Габсбург принял Прагматическую санкцию, по которой власть может перейти к его дочерям… Вот это есть повод для большой европейской войны, где Россия будет вынуждена участвовать всеми своими силами.

Султан нахмурился, его взгляд прояснился.

— Ты предлагаешь мне ускорить эти события?

— Да, Повелитель. Я уже говорил с некоторыми твоими верноподданными, и они убеждали меня, что есть люди, которые уже давно куплены и шпионят для нас при венском дворе.

Султан поёрзал на мягких подушках, словно бы они были усыпаны битым стеклом, и поморщился.

Да, он и сам уже думал о том, что европейская война должна была сильно ослабить Россию. Что ряд европейских государств, и даже Священная Римская империя, которая казалась бы союзницей России, не упустят случая, чтобы ослабить набирающего силу русского медведя.

И получалось, что если самим нет никакой возможности наказать русского царя в частном, несправедливом сражении, то лишь только эти потрясения и могут заставить русского императора увести большую часть своих войск, ослабиться здесь, и тогда можно, напрягая все уже почти что атрофированные мышцы Османской империи, ударить по русским.

— Пошли все вон! — выкрикнул Султан, и голос его, прежде тихий, зазвучал резко и властно.

Не прошло и минуты, как он остался один на один с визирем.

— То, что я тебе сейчас скажу, уж точно не для чужих ушей. — Султан прищурился, глядя на Абдуллу Пашу. — Ты действуй. Пускай австрийский Карл умрёт. Но лучше бы всё это обставить так, что он умрёт от разрыва сердца, когда узнает о поражении своих войск. Ты обещал мне эту победу. Мы слишком много денег тратим на неё, даже покупая русское оружие.

— Я всё исполню, о Великий.

— Выполнишь. А если не получится, то я объявлю, что это было лишь только твоим своеволием, и отрублю голову и тебе, и всем родным твоим. — В голосе Султана не было и тени сомнения. — Ну скажи, почему, если мы можем убить австрийского императора, мы не можем то же самое сделать с русским?

Немало усилий пришлось приложить визирю, чтобы прямо сейчас не вспылить и не показать того страха, что начинал сковывать его. А ведь если не получится, то из собственного веселья Султан и глазом не моргнёт, но прикажет убить и его, и вырезать под корень весь род.

— Великий, Ваше Величество, при русском дворе очень хорошо заработали тайные службы. Двух наших шпионов, давних, разоблачили. Но мы пробуем вербовать других. Если это получится, то русский царь кровью ответит за все свои злодеяния. А подступиться убийце к нему почти невозможно. Его охрана действует очень хорошо.

— Меня это всё не должно волновать. Я дал тебе поручение — ты исполняй. А теперь уходи. Я жду новостей. Первые новости должны стать, что мы победили австрийцев и вошли в Белград. Вторые новости, что мы выбили русские отряды на горных перевалах. Третья новость — отстояли Очаков, где у русских начались болезни, и они начали умирать сотнями. Ну а потом будут четвёртая и пятая новости, о которых мы с тобой говорили, но о которых я буду делать вид, что не знал.

Визирь поклонился и пошёл прочь, ощущая на своей шее незримую тяжесть, а в голове — вихрь обречённых мыслей.

Глава 20

Петербург.

10–11 октября 1726 года.

Из дубовых, ладно сбитых дверей обширного зала, где царил полумрак, рассеиваемый лишь сотнями мерцающих свечей и бликами от начищенного серебра, чего явно не хватало для освещения, прозвучал мой голос. Он раскатисто, словно гром, заполнил каждое пространство, каждый уголок, не давая ни единому шороху остаться незамеченным. Акустика тут была великолепная.

— … и Посему остаётся и на то воля наша неизменная, что Пётр Алексеевич, внук мой остается наследником, — провозглашал я, ощущая, как слова сами срываются с губ, полные силы и властности.

Я самолично держал в руках свиток, исписанный каллиграфическим почерком, явно не моим, конечно. Но я не рассматривал