Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

буквы. Взгляд мой был прикован к лицу юного цесаревича, каждое слово я помнил наизусть. Эта проклятая и благословенная способность — запоминать практически всё, что когда-либо было увидено или услышано — перенеслась со мной в это жестокое, но по-своему величественное время. Хотя, кто знает, быть может, Пётр Алексеевич, чье тело я занимал, обладал не меньшими, хоть и иными, дарами.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Затем, словно по команде, раздался громогласный, с лёгким, но отчётливым иностранным акцентом возглас военного министра, генерала-фельдмаршала Петра Петровича Ласси:

— Виват император российский Пётр Алексеевич!

Его слова эхом прокатились по залу, подхваченные более робкими голосами придворных. В этот момент я остро ощутил чужеродность, которая окутывала моё правление, да и меня самого, не говоря уже о Петре Алексеевиче, чьё будущее казалось ещё более неясным. Немецкий акцент — он висел в воздухе, смешиваясь с запахом воска и дымом курений. Вся эта история с модернизацией Россией, пропитана немецким акцентом.

Но мне хотелось верить, что это не Европа навязала нам свои порядки, не мы стали её слугами. Нет. Мы стояли на пороге того, чтобы поставить Европу на колени перед нами. Или, по крайней мере, достичь равноправия, где никто никому не служил бы, а мы бы жили соседями, достойными уважения и страха.

Это как в любом коллективе, когда приходит новенький. Нужно поставить себя сразу, отбить все нападки, заставить себя уважать. И уже потом, сколько еще предстоит в этом коллективе быть, такое отношение и останется.

Теперь Россия в этом коллективе, где если не все, то многие стремятся сломать русский дух и поставить Россию себе во услужение. Хрен им! И скоро придется доказывать пацанам, что задирать меня вредно для здоровья.

Предчувствие будущей войны, несомненной, неизбежной, уже витало в воздухе, подобно холодному дыханию надвигающейся бури. Её невозможно было не замечать. Она, и только она, должна была расставить все точки над «и», решить, кто станет хозяином своего дома, а кто — лишь тенью чужой воли.

Я выждал, наверное, минуты три, пока не смолкали возгласы в мою честь, ну и наследника престола. Не понимаю я, почему такие вот мероприятия не проводили при своей жизни другие монархи. Ведь теперь все понятно, власть сильна. Нет никаких инакомыслий и не формируются политические партии, которые бы стали вместо службы и работы на благо Отечества интриговать.

— А теперь, господа! Пейте! Гуляйте! — Мой голос вновь возвысился, наполняясь залихватским, но твёрдым весельем. — Порочить Христа воспрещаю! Сквернословить, так же нельзя. Но сие не значит, что нужно вести себя так, чтобы не было чего на исповеди сказать Святому Отцу и чтобы у него уши не покраснели от ваших исповедей!

Я протянул руку, и массивный хрустальный кубок, искрящийся в свете свечей, наполнился до краёв шипучим шампанским вином. Я осушил его одним глотком, демонстрируя всем присутствующим свою решимость и отсутствие хитрости. Никакого клюквенного или гранатового сока, никакого пустого дна, как это бывало прежде, когда нужно было сохранять трезвость среди пьяных. Сегодня это было настоящее вино, льющееся прямо из бутылки, свидетельством тому были десятки жадных взглядов, прикованных к моему бокалу.

Этот кубок, между прочим, был когда-то подарен мне самим французским королём, как и содержимое его, шампанское вино. Как будто бы подобные подачки, отшлифованные дипломатическим блеском, могли изменить что-то в кровавой игре европейских политических раскладов. В голове, с непривычки, сразу зашумело, и тут же пришло отчётливое понимание: напиваться я точно не собираюсь. Однако пару таких бокалов ещё себе позволю — ради приличия и создания нужной атмосферы.

Вокруг меня придворные, словно замершие на стартовой линии спортсмены, едва дождавшись команды, бросились к столам. Они налегли на напитки с такой жадностью, будто боялись, что через десять минут я запрещу всем прикладываться к спиртному. Зал наполнился гулом голосов, смехом, звоном бокалов, воздух потяжелел от паров алкоголя и предвкушения бесшабашного веселья. Казалось, каждый хотел забыться, хотя бы на эту ночь, от тягот двора, от предчувствия грядущих перемен и кровавых распрей.

— Соскучились они по ассамблеям, Ваше Величество, — прозвучало справа от меня. Голос был тихим, почти нежным, но слова прозвучали с такой серьёзностью и по-взрослому, что я невольно вздрогнул. Подобную ремарку я мог бы ожидать от умудрённого годами секретаря Макарова или от канцлера, но никак не от Петруши — моего наследника, Петра Алексеевича.

Я с удивлением повернулся к нему, вглядываясь в ещё юное, но уже начинающее приобретать строгие черты лицо. В его глазах читалось нечто большее, чем просто наблюдение. Это было понимание, почти зрелая мудрость, что поразило меня до глубины души.

— Иногда нужно давать людям то, чего они хотят, Наследник мой. Иначе они начнут скоро этого сами требовать, — произнёс я, понизив голос, чтобы его услышал только он. В моих словах не было ни тени шутки, лишь холодная, прагматичная истина. — И тогда ты уже ничего не сможешь поделать. Власть императора, Пётр, держится вот на этих людях, на их послушании, и на армии, что стоит за моей спиной. Пусть кто хочет, тут напьётся сегодня до беспамятства. Три выходных дня успеют отоспаться, выветрить хмель. А если кто впадёт в запой, — я позволил себе лёгкую, зловещую усмешку, — ну, тогда привлечём гвардейцев, чтобы они пробудили их к службе. У них есть свои, весьма убедительные методы.

Я перевёл взгляд на Петра Алексеевича, сидевшего уже рядом. Он взрослел, и в этом юноше уже не просматривался тот беспутный образ, что рисовали историки в иной реальности. Его глаза, прежде полные мальчишеского огня, теперь смотрели с неожиданной серьёзностью, словно он уже носил на себе невидимое бремя.

Это был не тот взбалмошный молодой человек, абсолютно равнодушный к государственным делам. Да, страсть к охоте, к дикой, необузданной природе, потушить в нём никак не удавалось — да и я понял, что это ни к чему. Пусть она служит ему отдушиной, а не источником разгула.

Однако правила, заведённые ещё моим отцом, царём Алексеем Михайловичем, должны были оставаться для наследника незыблемыми: делу время, потехе час. Хотя при Алексее Михайловиче эта поговорка, вероятно, подразумевала долгий промежуток для отдыха, теперь, в моём понимании, эта мудрость обретала истинный, будущий смысл: строгое разграничение труда и досуга.

И я был полностью уверен, что если бы у этого юноши был сильный, непререкаемый авторитет в лице уважаемого им человека, который не давал бы ему разгуляться и вести безобразный образ жизни, то со временем он бы смог стать и без моего участия вполне неплохим государем. Я видел, как он менялся под моим, пусть и не всегда