Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

в операционной прерывалась только глубокими вздохами рентгенолога, загруженного наркозом. И мне было совершенно всё равно, смогу ли я или мои теперешние студенты увидеть процесс консолидации кости. Сейчас работа заключалась в установке аппарата. И в обучении зрителей именно этому. Где-то далеко в сознании крутилась мысль о том, что без чудесных снимков Леонида Ильича нам теперь придётся туго. Но в том, что он покинет нас в самое ближайшее время, сомневаться было бы совсем уж глупо.

Со второй рукой все повторилось точно также, только один из нервов оказался целым, его шить не пришлось.

Студенты-ученики покидали операционную молча, даже не перешёптываясь. Мы с Браверманом размывались. Он говорить не рвался, я — тем более.

— Ваня! На два слова, — я только вышел из операционной и стоял, оправляя гимнастёрку, когда услышал голос Березина.

— А Оксана дома? — наверное, мой вопрос прозвучал с тревогой. Но он с ней и задан был, если откровенно, а скрывать эмоции, как старый чекист, тем более от старого чекиста, я не умел и даже пробовать не собирался. Особенно после двух операций.

— На улице, воздухом дышит, — мне что-то не понравилось в его голосе. Какая-то будто бы тень того самого равнодушия, с каким не так давно мне Серёга Мальцев советовал не рваться. Чтоб не порваться.

В комнатку, не то сестринскую, не то ещё какую, я вошёл за ним молча.

— Как прошло? — нейтрально спросил Березин.

— Штатно, — точно так же ответил и я. Понимая, что он, во-первых, наверняка уже точно знал, как всё прошло, а во-вторых, ему трижды дела не было до этого.

— Хорошо, очень хорошо… Чаю? — каким-то уж вовсе светским тоном осведомился он.

— Андрей Ильич, не тяните кота за рога, — попросил я. Опять забыв, что жена строго-настрого запретила шутить.

— Ты, говорят, немецкий знаешь? — уточнил Дед, разливая, впрочем, чай. Хотя, после компота Костаковой, я ни в одном напитке, кроме заваренных собственноручно, уверен уже не был.

— В рамках школьной программы, — подтвердил я то, что и так наверняка было ему известно.

— Глянь-ка вон бумажку тогда, — лёгким движением они придвинул ко мне одновременно и железную кружку, и несколько листов бумаги, размером с обычный почтовый конверт, лежавших один на другом. С разводом подсыхавшей, но пока не подсохшей до конца крови на одном из углов.

Я подтянул стопку к себе. Кружку трогать не стал — как Бог отвёл.

На первом листе был чертёж зеркальной камеры, той, что использовали для купирования приступов фантомных болей, уже без помощи подросшей Морфейки.

На втором — чертёж ЧКС-41, с указанием материалов, длин, диаметров отверстий, шагов резьбы.

На третьем — несколько строчек текста. Готическим уверенным рукописным курсивом, как в старых фильмах. Ровные, чуть угловатые буквы, написанные пером и чёрной тушью, сообщали:

Vielen Dank, Herr Nikolin, für Ihre unschätzbare Hilfe für die Sache des Deutsches Reiches.

«Премного благодарю вас, господин Николин, за неоценимую помощь в дело Германского Рейха!»

Глава 19

И вновь продолжается бой

— Чего скажешь? — скучным тоном спросил Дед.

Я молчал, в третий раз перечитывая строки. Схемы ящика для зеркальной терапии и аппарата Илизарова не рассматривал — смысла не было. Они выглядели тщательно перерисованными, будто сосканированными с моих почеркушек. Только на моих не было дополнений на немецком. Как не было и понимания того, что ещё могло утечь к немцам. И справятся ли они с аппаратом, не имея пояснений по его работе. Хотя, если подумать о том, что снимки Степанов мог передавать в течение нескольких недель, то разберутся — спицы на рентгене не заметить трудно, и динамика смещения осколков тоже понятна… Но это одна из самых первых схем, потом были и подробнее, на «форматках», по ГОСТу оформленные. Если немцу хватило этой — к чему тогда вся эта пляска с подрывом «четырёхсотого», с налётом авиации? Что-то не складывается…

— Жене недавно советовал молчать громче, — сипло ответил я. — Чтоб за умную сошла.

— Мудрый совет, — нейтрально согласился он. — А по делу?

— А по делу — не по званию вопрос, Андрей Ильич. Но кажется мне, что переиграл нас фашист. И то, что должно было служить Красной Армии, возвращая в строй наших бойцов и облегчая страдания ампутантам, теперь будет не только у нас. И это, как я думаю, очень и очень плохо.

— Интеллигентно сказано, — помолчав, проговорил Дед. — Я бы грубее выразился.

— А толку? — пожал я плечами, глядя на ровные чёрные строчки. Перечёркивавшие невероятно значимое конкурентное преимущество советской медицины. Да, это была тяжёлая потеря. Пожалуй, вполне сопоставимая с потерей чертежей и заготовок тех миномётов, которые фашисты получили, захватив военные заводы Харькова в моей истории. Здесь, если я правильно понял случайно или неслучайно оброненные при мне обрывки фраз, Михаил Григорьевич Соколов успел сделать всё необходимое для того, чтобы этого не произошло. Я ещё порадовался тогда, узнав, что из Харькова успели вывезти практически всё, а что не успели — подорвали, лишив немцев надежды на получение ресурсов, производственной и материальной баз. И вот — на тебе…

— Что думаешь делать?

Вопрос наверняка был с подвохом — от таких деятелей других не поступало. Но страшно мне не было, и думать долго я не стал.

— Работать, Андрей Ильич. Как могу и как умею. Как приказано. Я — советский врач и работы не боюсь. А вся эта тряхомудия вокруг — шпионы, взрывы, загадки всякие — мне как серпом. Я бы без этого всего успел больше.

— Ишь ты, — прищурился Дед. — Не иначе, с Оксаночкой переобщался, да с Зиной? Только «ёкселя-мокселя» и не хватает.

— Не хватает много чего, товарищ майор госбезопасности, — не принял шутки я. — В первую очередь времени. Уходит оно, зараза такая, на другие задачи, вместо моих. Поэтому то, чтоя́буду делать — дело десятое. Главное, что будете делать вы.

— Думаешь, этот вопрос по званию? — нахмурился он.

— Думаю, этот вопрос по логике, по здравому смыслу. И вместо того, чтоб проверять меня, сто раз проверенного вдоль и поперёк, лучше того «Гефеста» искать, который всю эту кашу заварил.

— Давай-ка ты не будешь меня учить делать мою работу, товарищ Николин, — проговорил Березин. Голосом, в котором было одинаково примерно злости, предостережения и усталости.

—