Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

— Николин, просто помолчи, а? — взмолилась стальная военврач. — Я же будто старого друга, родного человека встретила, а тут ты со своей дурацкой сгущёнкой!

— А я чего, не родной, что ли? — делано обиделся я.

— Родной, конечно, прости, пожалуйста! — она даже вздрогнула. — Просто когда столько времени давишься цикорием, жжёным ячменём и жареными жёлудями, и тебя при этом уверяют, что это же совершенно то же самое, что настоящий кофе… А теперь вот…

Видимо, эта радость встречи и впрямь была сильна настолько, что даже вечный сарказм её перебила, как и весь поток слов целиком. Она, натянув рукава на ладони, держала перед собой кружку с отбитой кое-где эмалью и выглядела совершенно счастливой. А я подумал неожиданно о том, что они даже чем-то похожи были: железная женщина-врач и эта кружка. Надёжные, верные, вечные. Скрывающие внутри горькую тайну.

— Нельзя портить такой кофе, Вань, — отдышавшись, насладившись, видимо, ароматом, объяснила она. — Это суррогаты можно сколько угодно сластить, сгущёнкой разводить, чтоб привкус дрянной, жжёный, отбить. Папа говорил, в Москве лучший кофе был у Печкина на Воскресенской площади, у Трамбле на Кузнецком и у Филиппова на Тверской. Там подавали настоящий.

Я слушал молча. Думая о том, что если и эта жилплощадь была такой же «громкой», как и келья под лестницей, то беседы с товарищами с улицы Энгельса нам не избежать. Она, кажется, заметила что-то по моему лицу.

— Растрепалась я чего-то, в самом деле, — руки по-прежнему крепко держали кружку, но брови уже начали сходиться, а скулы стали чуть острее. — У Чехова это читала я. Или у того, бородатого, из Ленинграда.

— Достоевского? — подыграл я.

— Наверное. Длинное было фамилие, и книжки тоже длинные и сплошь тоскливые, как моя жизнь, — кивнула она с благодарностью.

— Кончилась тоскливая жизнь, Оксана Пална. И мужа-то отхватила себе умного и красивого, и жилплощадью, вон, не обделили опять, и работы — паши — не хочу, — поддержал я смену тональности беседы за кофе.

— И война того и гляди кончится, точно. А про умного и красивого это тебе если Зинка наговорила, то ты не слушай её, она в мужиках-то вовсе понимания не имеет! — в серых озёрах появился озорной блеск.

— Да? Ну не знаю, — протянул я с сомнением. — И мужик у неё героический, и говорит она, если трезво глянуть, всё правильно.

— Да какой там! — отмахнулась Оксана, улыбаясь. — С ейным ростом это не мужик, а полмужика! Не иначе, опять на бражку подманила, греховодня старая!

— Куда ж старая? Она тебя моложе вдвое, ты говорила? — рассмеялся и я, подходя и обнимая её.

Коля постучал в дверь как-то одновременно и деликатно, и настойчиво.

— Пора, Вань. Пока доедем, — кивнул он, когда я открыл дверь.

— Ну конечно! Вот она, несправедливость жизненная! — ожидаемым скандальным тоном начала жена. — Вроде, и колёс аж четыре, а не две кривых ноги, а всё одно я самая медленная выхожу. В тягость я тебе, Николин, вон и друзья уж попрекают. Обуза, а не супружница!

— Ты чего хоть, Оксан? — санитарный казак, судя по лицу, натуральным образом перепугался.

— Не бери в голову, Коль, — покачал я головой, заметив тот же озорной блеск в её глазах. — Мало ли блажи бабам в головы приходит? Каждую придурь разгадывать — с ума спятишь.

Он переводил тревожный взгляд с меня на Оксану и обратно.

— А в данном конкретном случае Оксана Пална имела желание получить очередное подтверждение, что ни разу она не обуза, и что не в тягость мне. И что ноги у неё стройные и красивые. Я-то уж точно знаю.

Коля сглотнул. Окся, кажется, покраснела.

— Ну, потому что я — врач, а не то, о чём вы подумали, — смутившись, поправился я.

— Это… Там народ собирается уж, — опомнился Чарный, вспомнив, зачем, собственно, пришёл.

— Ну так пошли и мы соберёмся, — согласно кивнул я, обходя транспорт жены. — А ты молчи громче, мать. Шансов опростоволоситься меньше будет. А то и вовсе за умную сойдёшь невзначай.

— Да тьфу на тебя, муж дорогой! Так и норовит, мещанская душа, в чёрном теле удержать голубку сизокрылую! — фыркнула она. — И прекрати, в какой раз уж говорю, шутить — всё равно лучше не получается, зазаря только стараешься.

Но по руке погладила.

На площадке перед крыльцом школы, где на фронтоне над ступенями висело полотно с надписью «Школа хирургов им. Н. И. Пирогова», народу и впрямь было много. Все, кто не был занят на дежурствах в «четырёхсотом», стояли в толпе. Были и мальцевские, и ненашевские, я узнавал их лица. Но подавляющее большинство не узнавал.

Там стояли и молодые ребята, вроде меня самого, и постарше, мужчины и женщины. Разного роста, с разным цветом глаз и волос. Но была у каждого из них и общая черта. Внимательный, цепкий, пристальный взгляд, который не спрятать ни за радушной улыбкой, ни под нахмуренными бровями. А очень похожий у многих разных людей совершенно одинаковый прищур тот взгляд только подчёркивал, кажется. Сотни глаз хирургов. И все они смотрели на то, как я шагал в сторону крыльца, уступив кресло с женой верному Коле.

— Ого, их привалило, — ровно и негромко сказал я начальнику госпиталя, стоявшему на крыльце.

— Сто двадцать три врача, — так же тихо отозвался он, пожимая мне руку. — Готов?

— Всегда. Только у меня речь — так себе. Не в плане дикции, а в целом, — улыбнулся я.

— Ну, тогда я начну. У меня и по партийной линии много, и по идеологической тоже, — вернул он улыбку. — А ты потом уже к конкретике приступишь, идёт?

— Идёт. Бежит даже, — кивнул я. — У меня практика всегда лучше выходила.

— Ну, тогда давай за мной, — скомандовал мой командир.

И мы вышли на середину, он впереди, а я — за его правым плечом.

Народная масса, в которой я пока знал совсем немногих, но в ближайшее время должен был узнать и запомнить каждого, притихла. Почти все были в шинелях с петлицами, на которых можно было разглядеть чаши со змеями. Я видел военврачей вторых и третьих рангов, видел военфельдшеров и