Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

— Дерьмовые у вас капельки от насморка вышли, — дёрнул щекой Березин.

— Отличные, Андрей Ильич, — уверенно замотал головой я. — Просто всему своё время и место. И доза. Ложку сахару если в рот засунуть — сладко будет. А если стакан, да в бензобак — то очень даже кисло!

Дед поднял левую бровь. Оценив, видимо, доходчивое и образное пояснение.

— Я уверен в том, что при корректном применении препарата опасности нет! — кажется, эта фраза вышла ещё лучше, ещё убеждённее. Но того, чтобы они «брали» Зайцева, я точно не хотел.

— Он лизнул его, — буркнул Мальцев. — И живой.

— Кого? — тем самым тревожным тоном уточнил Березин, поворачиваясь на голос Серёги медленно, как башня танка.

— Из пузырька, — сглотнув, сипло ответил он.

— Зачем, Ваня? — ох, и страшен же тон у дедушки, да особенно когда вот так ласково смотрит. Лучше б орал, честное слово.

— Чтобы понять, стоило ли биться, — хмуро отозвался я. — Там по идее ещё протаргол должен был быть. А это ионы серебра. Их совсем немного нужно внутривенно ввести, чтоб уже никто и ничем не помог.

Березин смотрел не на меня, а на Славу и Серафиму. Те кивнули одновременно, подтверждая мои слова.

— Вот же, век живи, — неожиданно вздохнул Андрей Ильич. — Всю жизнь думал, что серебро полезное…

— Так оно и полезное, — подтвердил я. — Только как и с сахаром — не больше ложки, и не в бензобак.

Он хихикнул, потом ещё раз. И вот уже вся палата смеялась. Нервным, правда, дурным смехом, который скорее пугает, чем веселит. Но сейчас и он был хорош.

— А где товарищ Костенко? — спросил я, когда в сопровождении Серёги и его ребят мы дошли до кабинета Покровского.

— Не понял, — чуть замедлив шаг, повернулся ко мне Дед. И от взгляда его снова стало прохладно и неуютно.

— Вот и я не понял, — развести руками удалось очень убедительно. — У того, кто лежал на его койке, глаза другого цвета. И ниже он на полголовы. И шин на челюстях нет.

— Ты глянь на него, Серёж? — кивнул на меня Березин. — Ни одна па… живая душа не прознала, какой уж день идёт, а этот жук влёт понял! Как так, Ваня?

— Ну как так, — даже обиделся я. — Лицо-то ему не кто-то другой из кусков собирал. И ногу с рукой. Я цвет глаз, может, и спутать мог, но вот то, что аппараты не мной установлены, вижу точно.

— Ты, главное, никому больше об том не говори, хорошо? — с обманчивой мягкостью попросил он.

— Не буду. Чувствую, и сейчас-то зря сказал. Не надо было заострять…

— Не надо, Ваня, тупить нарочно, — так же фальшиво-ласково сообщил товарищ майор госбезопасности. — А вот заострять надо. Просто не всем и не всегда.

— Понял, Андрей Ильич. И распишусь, где надо будет.

— Да куда ж ты денешься, голубь мой… — ровно сказал он, входя в кабинет начальника госпиталя привычно, как в свой собственный.

Из разговоров по телефону, при которых мне не повезло присутствовать, я понял, что объект «Фря», находившийся под постоянным наблюдением, произвел попытку диверсии с целью убийства высокопоставленного военачальника Красной Армии. Попытка была пресечена решительными и своевременными действиями сотрудников НКВД и личным составом госпиталя. Теперь «Фря» была доставлена на улицу Энгельса, где с ней наверняка проводились какие-то мероприятия, знать о которых я не хотел совершенно. Как и то, с какой радости Дед продолжал держать меня тут, а не запер под лестницей. Или не отправил вслед за Фрёй…

— Знакомая твоя старая, Любаша Сличенко, — начал он после того, как положил в очередной раз трубку, — завербовала в госпитале троих. Друг о друге они не знали. Сперва. И тайник тот, в бачке дамской уборной, использовали двое, Ваня. Сличенко и Костакова.

Я смотрел на него молча, хмуро. Трое. «Мурзилку» собрали в пробирки и спичечный коробок. «Фрю» укатили в казематы. Оставался какие-то «Фиксаж» и «Гефест». И кто же они? И где Николай Сергеевич⁈

— Нам давно следовало изолировать тебя. Тебя и Оксану, — ровный тон Деда морозил, как жидкий азот. — Но уж больно быстро всё закрутилось. И агента выявили, и подручных его. А потом оказалось, что на смену Любаше нового прислали.

Я лихорадочно пытался сообразить, кто из появившихся в «четырёхсотом» после отправки рыжей твари внушал мне меньше доверия. Сейчас казалось, что абсолютно любой.

— Не в госпитале, — вроде как успокоил Березин, будто снова прочитав меня по лицу. — Матёрый гад, опытный, хитрый. И его цель — ты, Ваня. Вернее, придумки твои, тоже хитрые. Даже лишку.

Вздохнуть поглубже я себя буквально заставил.

— А завтра мы возьмём и его. Потому что открытия Пироговской школы ему точно не пропустить. И зачищать остальных он начал исключительно для того, чтобы отвести внимание, карты нам спутать. Подрыв «четырёхсотого», убийство генерала, пусть и неизвестно какого — это всё сопутствующие задачи. Хотя, пожалуй, доедь вчера Салин до крылечка — и по-другому всё могло пойти.

Теперь я заставлял себя молчать. И тоже изо всех сил. Доедь Мурзилка до крылечка — и мне, и Оксане было бы уже всё равно.

— У него, по моим данным, остался всего один подручный, Ваня. И лишь один шанс, который упустить нельзя. Он наверняка догадывается о том, что мы это можем понимать. Но мы, зная его цель, теперь путаем карты уже ему. И ты в этом плане оказываешь неоценимую помощь. Тебя просчитать почти невозможно.

И это вряд ли был комплимент.

— Поэтому ты сейчас пойдёшь, возьмёшь Оксаночку и поедешь с ней домой. Где будешь до самого вечера разучивать завтрашнюю приветственную речь для студентов. Понял меня?

Под таким взглядом, наверное, и чугун бы раскололся.

— Понял, Андрей Ильич, — ну а чего бы я ещё сказал?

— Вот и славно, — удовлетворённо кивнул он. — Только к окнам лишний раз не подходи. Мало ли. Стекольщики спешно работали, могли замазки не доложить.

Но по глазам было ясно — не про оконную замазку он говорил.

Под конвоем из двух невозмутимых, кажется, бойцов, тех же самых, что проводили меня вчера из операционной в этот самый кабинет, спускался вниз. В каждом дверном