Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

проёме, на каждой лестничной клетке стояло по вооружённому красноармейцу, моим сопровождающим они кивали. Вдруг как-то расхотелось покидать госпиталь и катить жену домой. Дома, конечно, и стены помогают, но одно дело — стены, а другое — толпа людей с оружием. Вспомнилось совсем уж не кстати о том, что осталось от крыла дома номер сто шестнадцать по Интернациональной улице, того, в котором так счастливо началась наша семейная жизнь. Так до обидного недавно. Обгорелая яма, набитая щебнем, там осталась…

Не дойдя до столовой и Зинаидиной комнатёнки-штаба при ней, замедлил шаг, услышав странные звуки. Глухой, сдавленный, перехваченный болью голос читал стихи. И в палату по пути, из приоткрытой двери которой звучали слабо различимые фразы, заглянул, будто по наитию.

У койки сидела Климова, торопливо чёркая в тетради карандашом. Позади неё стояли, обнявшись, две санитарки. Рядом с ними замерли Коля, Женя Мухин и Зина, обступив, будто скрывая от меня, коляску с Оксаной. У дверей стояли двое бойцов. Плакали все женщины до единой, а у мужиков по щекам гуляли желваки. А молодой парень, тот, которому осколок вырвал оба глаза и разворотил, жутко обезобразив, лицо, продолжал монотонно говорить, завершая, видимо, стихотворение. Губы, иногда дёргавшиеся, показывали, что это было больно. Но дёргались губы не у него одного.

Мне света теперь не увидеть вовек,

Лишь тьма обнимает за плечи.

Но я докажу, что силён человек!

А плакать не буду. Мне нечем.

Два тяжких, судорожных вздоха, один за другим, от забинтованной головы на высоко положенных подушках и свёрнутом одеяле. И негромкие, но предельно искренние аплодисменты первых нечаянных слушателей.

Я вспомнил, что в той жизни очень любил стихи Эдуарда Асадова. Причём, сперва прочитал их, а потом узнал жестокую историю его жизни. Жизни, поделившейся на «до» и «после», и ту черту тоже прорезал тяжёлый осколок. И тоже прямо через оба глаза. Молодой гвардии лейтенант, командир батареи «Катюш», реактивных миномётов, в сорок четвёртом повёз под огнём врага боеприпасы к другим позициям, потому что от своей батареи остался в живых один. И доехал, даже с похожей страшной раной. И сознание потерял, только после того, как доставил снаряды. Нам потом на курсах челюстно-лицевой про него рассказывали, про то, как в течение месяца он перенёс двенадцать операций. Тогда мы, студенты, поражались мужеству и терпению парня, нашего ровесника, пережившего такое. И только гораздо позже я начал лучше понимать, почему становились глуше и начинали подрагивать порой голоса старых военврачей, военных хирургов, рассказывавших об этой войне. Это, конечно, был не тот паренёк-армянин. Но наша земля всегда была щедра на героев. И на поэтов, как выяснялось. И лишь единицам выпадало быть и теми, и другими.

Коля и Оксана молчали всю недолгую дорогу до дома. Она плакала.

Чарный хлопнул по плечу и скрылся за своей дверью, соседней. Я закатил коляску через порог и сразу повернул в спальню — там окно было меньше, а простенок больше. В тот угол двух внешних, несущих стен, жену и поставил, надеясь на то, что взрывов больше не будет, а пулемётный огонь засыпная ферма каркасно-щитового дома выдержит. Ну, хотя бы до того момента, когда я успею уронить кресло и вытяну жену в коридор. Правда, те шаткие фанерные перегородочки вряд ли помогут, и правило «двух стен» сработает.

— О чём думаешь? — тихо спросила Окся.

— О том, что на чекистов вся надежда, — хмуро ответил я. — Избушка у нас, как домики у трёх поросят. Вернее, у двух первых…

— А где-то там бродит страшный серый волк… — задумчиво кивнула она.

— Страшный серый волк сидит в кабинете Покровского, если в логово своё не уехал, — буркнул я. — А ходит где-то какая-то хромая паскуда. Которая вслед за рыжей паскудой сбила с панталыку трёх советских граждан. Может, и правда за Урал, Оксь? Там, говорят, красиво?

Решение, даже не решение, а только взгляд в его сторону, в сторону одного из возможных вариантов, далось нелегко. Но я смотрел на свою любимую, сидевшую в инвалидном кресле. В пустом углу пустого дома, за стенами которого в любой миг могли начаться бомбёжка или стрельба. И мне это очень, очень не нравилось.

— А тут как же? — брови её, почти отросшие до нормальных, привычных мне, а не модных тут «ниточек», взлетели вверх.

— Знаешь поговорку: хорошо там, где нас нет? Вот я всегда думал, что она глупая. Какая разница, хорошо там или плохо? Нас же там всё равно нет. А вот теперь думаю, что не будь меня в Тамбове, могло и впрямь получше получиться для многих, — вздохнул я.

Она ответила не сразу. Минуту, а то и две молчала, глядя на меня. И я не мог разгадать, чего же больше было сейчас в серых озёрах — сомнения, тревоги или любви.

— Я не буду тебе советовать, Вань. Просто знай: всегда приму любое твоё решение. И буду рядом. И дома, и у операционного стола. Где бы он ни стоял, я буду рядом.

Пожалуй, любви было больше.

Глава 17

Выстрел в спину

Речь повторять особого смысла не было. Там не так много было слов, и надеяться приходилось в основном на Николая Сергеевича. Березин-то вряд ли будет с трибуны выступать — не его амплуа. И, судя по последним, слышанным от него словам, ему вообще не до того было.

На керогазе вскипятил воды, заварил себе чаю, а Оксане кофе. Баночка нашлась в узелке, что всучила безоговорочная, как всегда, Зина. Там же обнаружились и хлеб, и сыр, и колбаса.

— Батюшки, кофе! Настоящий кофе! — она раздувала ноздри, глаза горели, а чашку, точнее, эмалированную кружку, едва не вырвала из моих рук, тут же нырнув в неё носом, жадно втягивая воздух.

— Не ошпарься, Оксь, ты чего? — удивился я.

Кофе не любил никогда, предпочитая хороший крепкий чай. Пить, конечно, доводилось всякий и всякое, но по возможности выбирал обычный чёрный крупнолистовой. Без всяких чабрецов, васильков, цедры и прочего сена. А кофе, видимо, в ординатуре напился на две жизни вперёд. На нём одном, кажется, и жили тогда.

— Это же кофе, Вань, ко-фе! — блаженно промурлыкала жена, не открывая глаз. — Да ещё, кажется, настоящий аравийский мокко! Божечки мои, пять лет не пила, а кажется, что лет триста, м-м-м-м…

Смотреть на неё, такую счастливую, было чудом. Я почувствовал, что сам начинаю улыбаться.