Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

старших военфельдшеров. И без особой радости различил двух военврачей первого ранга. Полковников медицинской службы. Которые смотрели на нас с Покровским с тем же самым профессиональным вниманием.

— Здравствуйте, товарищи!

Вступление главврача новизной не подкупало, конечно, но зато точно и с гарантией собрало все взгляды на площади. Ну, почти все. Оксана продолжала смотреть только на меня. Коля водил глазами по сторонам, как и ещё полтора десятка таких же, в форме без знаков различия, стоявших преимущественно по периметру. Я переводил взгляд с лица на лицо, с фигуры на фигуру. Когда в глазах только что не рябить начало от обилия лиц-петлиц, решил посмотреть на дома поодаль, такие же, как и наш, стоявшие в два ряда вдоль Лесной улицы. И как-то вдруг сразу увидел ствол винтовки, будто вызывающе торчавший из-за рамы. А потом ещё один. И ещё.

Первый силуэт в приоткрытом окне напротив насторожил. Остальные же наоборот успокоили. Но сильнее всего, почти полностью, успокоился, когда приметил открытые едва заметно створки некоторых чердачных окошек и несколько сдвинутых черепичин прямо на скатах крыш. Видимо, товарищ Дед и остальные товарищи сделали нужные выводы. Снайпера, хорошего, грамотного, ты не увидишь ни за что. Сможешь заметить хорошего стрелка, и то не обязательно, а вот снайпер не выдаст себя до того момента, пока не будет полностью уверен в результативности выстрела. Я и с такими встречался в командировках. Суровые ребята со стальной волей и выдержкой. Сидит себе такой в уголке в располаге, монетку между пальцами крутит или книжку читает мирно, наплевав на шум и суету, а как глянет на тебя — сразу понимаешь, кто такой. Взгляд у них особый, как у змеи. Ну, мне, по крайней мере, так казалось.

Покровский говорил минут десять, уверенно, красиво и с идеологической точки зрения безупречно. Он рассказал о том, что, согласно утренней сводке Совинформбюро, на Южном фронте наши героические лётчики уничтожили сто восемнадцать немецких автомашин с боеприпасами, штабной автобус и почти полтысячи единиц пехоты. Как танковый экипаж лейтенанта Мартынова на Ленинградском фронте раскатал фашистскую бронеколонну, уничтожив три танка и затрофеив аж пять, с полным вооружением. О том, как уничтожают врага партизанские отряды в Днепропетровской и Полтавской областях, временно, по уверенным словам Левитана, захваченных немцами. Имён диктор не называл, но о подвигах товарища «Т» в селе «Р» или товарища «В» под Полтавой всегда слушали с восторгом.

— В эту суровую пору, когда Красная Армия самоотверженно сражается с оголтелыми ордами фашистов и их прихвостней, — гремел с крыльца Николай Сергеевич, — нам с вами, товарищи, партия поставила особую задачу! По приказу наркомздрава, по решению Главного военно-санитарного управления, по личному распоряжению самого товарища Сталина здесь, в Тамбове, создана в рекордные сроки уникальная школа!

Я б и близко так не смог, конечно. Организаторы — это особая каста, уметь так заряжать с трибуны не каждому дано. Внимательные глаза слушателей следили за Покровским неотрывно, люди, как здесь говорили, проникались моментом в полной мере. Даже если не знать, что ехали они сюда неделями из самых дальних уголков, из далёкого тыла, и до этих слов прекрасно понимая, кто дал команду.

— Такое решение было принято во многом благодаря самоотверженному труду нашего с вами, товарищи, коллеги, доктора Николина, Ивана Николаевича. Это он, как многие из вас, наверное, читали и слышали, предложил революционный метод помощи ампутантам, создав «зеркальную камеру». Он же придумал и опробовал аппарат ЧКС-41. Некоторые из вас уже видели результаты, и они говорят сами за себя. Нам с вами, товарищи, предстоит в сжатые сроки ознакомиться с этими и другими методиками, прослушать курс лекций и посетить семинары, в том числе — показательные операции. Работы, товарищи, будет много — фашистские звери неистовствуют, эшелоны с ранеными красноармейцами и командирами прибывают каждый день, и не по одному.

Тут лица, что главврача, что зрителей, помрачнели, пусть и по-разному. Мы здесь немного по-другому представляли себе эти эшелоны. Мы и видели их другими. К Уралу они приходили в основном со стабильными, пусть и тяжёлыми. К нам — иногда с горевшими последними вагонами, только что вырвавшиеся из-под бомбёжки. И стабильным там было только то, что раненых всегда было очень много.

— Нам с вами, товарищи, задача поставлена Доктриной Главного военно-санитарного управления, лично его начальником, Ефимом Ивановичем Смирновым! — продолжал Покровский. — Тамбовский «четырёхсотый» сортировочно-эвакуационный госпиталь принял повышенный норматив соцобязательств — не менее восьмидесяти процентов наших раненых должны вернуться в строй! Сейчас у нас показатель уверенно держится на отметке «восемьдесят четыре и семь десятых». И я убеждён, что с вашей, товарищи, помощью, мы его улучшим!

— Служу Советскому Союзу! — разом выдали почти две сотни глоток.

И у меня по спине и затылку побежали мурашки. Соцобязательство — соцобязательством, но тут была настоящая клятва врача. Сотен врачей.

— Спасибо за внимание, товарищи! Я передаю слово военврачу второго ранга, товарищу Николину!

Он захлопал в ладоши, подавая пример зрителям, отступая левее. Я шагнул в центр, отметив, как шевельнулись не только первые ряды толпы, но и стволы винтовок в приоткрытых окнах.

— Здравствуйте, товарищи! — не удивил и я. Хлопки стихали, все смотрели на меня. — Я не умею говорить так, как Николай Сергеевич, но присоединяюсь ко всему тому, что он сказал. Все вы знаете ситуацию, все читаете газеты и слушаете передачи по радио. И каждый из нас верит в нашу Победу. Каждый приближает её всеми силами, как только может.

Толпа загудела уверенно, согласно.

— Я пошёл на фронт в июне, санинструктором. Сейчас — военврач второго ранга. Если бы можно было выбирать, менять прошлое, я бы без сомнения оставил всё так, как было: мирный летний Минск, институт, перспективы работы в одной из больниц республики, там, куда направила бы Родина. Без званий и наград, — я сглотнул и перевёл дыхание, покосившись на медали на груди. Оксана настояла, чтобы надел. — Потому что каждый мой шаг к этому крыльцу, почти каждый день этой проклятой войны были отмечены смертями.

Над площадкой повисла тишина. Внимательные лица темнели. Но я не планировал рассказывать этим людям об их работе, одинаковой для каждого из нас. Но я мог сделать так, чтобы они делали её ещё лучше. И я обязан был это сделать. И то, что оставить всё, как было, невозможно, я, живший вторую жизнь, знал тут лучше остальных.

— Я покажу и расскажу вам всё, что знаю. И если это