Дубликат - Леонид Жилеев

Вот девочки прячутся под зонтиками, потому что дождь хоть и ослабел, но ещё идёт, а дядя Боря снимает с себя кожаную куртку и отдаёт мне, опять оставаясь в одной рубашке. Я сопротивляюсь, а он только отмахивается, смеётся и говорит, что фантомы не болеют. От куртки слабо пахнет машинным маслом, бензином и табаком. На мгновение мы встречаемся взглядами, и я вижу… тоску и что-то ещё — даже не могу описать, что. Я не Достоевский, чтобы описывать, но что-то похожее я в глазах у Марии Петровны видела. Дядя Боря извлекает из кармана куртки пачку сигарет и ключи от автобуса, закуривает, и контакт теряется. Но я вдруг жалею, что маман в своих попытках устроить личную жизнь скатывалась всё ниже и ниже, не встретив вот такого дядю Борю. Я бы даже согласилась папой его звать. Да что там, с удовольствием бы его так звала. Может, и тоски в глубине его карих глаз поубавилось бы. Я ещё хочу спросить про то, что за фантомы он поминал, но забываю.

Вот мы идём по улице — Славяна оглядывается.

— Идут за нами.

Тут уже оглядываюсь я. Всё те же цыганки, что стояли в тамбуре вокзала, идут за нами метрах в пятидесяти, не отставая и не догоняя.

— Я же говорил, что так и таскаются за мной от сна к сну. Где я их подцепил — ума не приложу, — комментирует дядя Боря.

О каком сне речь вообще идёт? Не понимаю.

Вот Славяна с дядей Борей вырвались вперёд, а Мику жалуется мне, что хотела, пока мы были под крышей, попросить у меня подержать гитару, а то ей поиграть хочется, аж пальцы болят. А потом без перехода заявляет:

— Я тебя ненавижу, Алиса, — и голос спокойный и бесцветный какой-то. — За Сенечку. Ты убила его.

Я ничего не понимаю и только пожимаю плечами. Кто такой Сенечка? А Мику продолжает — Мику почему-то надо выговориться.

— Хорошо, что всё обошлось. Потому что иначе… Меня нельзя убить — я остаточный фантом, но случилось бы что-то нехорошее. Молчи, Алисочка. Просто молчи. Ты убила его, и теперь за тобой долг. Ты мне его никогда не выплатишь, а я никогда не буду с тебя его требовать. Просто помни о нём. Я не сумасшедшая, я знаю, что ты не виновата, и сейчас ничего не помнишь и не понимаешь, о чём речь, и в лагере мои слова забудешь. Но я тебя ненавижу.

Ну, молчи так молчи. Я и молчу.

Вот Мику убежала вперёд всех, чтобы мы не видели, как она плачет. Вот дядя Боря догнал её, чтобы она не плакала в одиночестве. А я оказалась вдвоём со Славяной.

— Вы тоже в лагерь?

— Нет! — резко и испуганно отвечает Славяна. — Нам нельзя. Мы всего лишь остаточные фантомы! И не спрашивай об этом больше никогда!

Ещё одна сумасшедшая.

— А дядя Боря — он тоже фантом? — чтобы не беспокоить Славяну, спрашиваю я.

— Почти. Дядя Боря — он застрял на полпути. Он говорит, что в его институте случилась авария и три человека-оригинала пострадало. Слишком поздно решились на запись подлинников, двоих успели переписать, а он умер в процессе записи. Поэтому для него там нет тела.

Произносится всё это спокойно и как-то грустно, как будто о каком-то давнем несчастье рассказывают, так что я даже не знаю, как к этому относиться. Конечно, это бред, но вдруг я что-то не знаю и не понимаю? И где это — там?

Вот мы стоим на проезжей части перед автобусом. Мику вдруг обнимает меня и шепчет:

— Прости меня, Алисочка. Забудь, что я тебе наговорила.

Следом Славяна:

— Прощай, Алиса. Передай Семёну, что он… что его… Ничего ему не передавай. Забудь.

Тут автобус заводится, хлопает водительская дверь, и из кабины выходит дядя Боря.

— Всё, по машинам, Алиса. До встречи, девочки.

Славяна и Мику отходят на тротуар, я порываюсь стянуть с себя куртку, но дядя Боря меня останавливает.

— Потом, Алиса, — и засовывает что-то в карман куртки. — Всё, поехали.

Я забираюсь в салон, вижу, как дядя Боря коротко обнимает девочек и бежит в кабину под снова усиливающимся дождём. Что-то скрежещет под полом, и мы трогаемся.

Уже стемнело, мы не торопясь едем по городу сквозь дождь, останавливаясь на редких светофорах. Окна запотели, и я время от времени смахиваю лишнюю влагу со стекла ребром ладони. По ногам потянуло тёплым воздухом — заработала печка. Становится очень уютно, я поплотнее заворачиваюсь в куртку, вытягиваю ноги и прижимаюсь виском к прохладному стеклу, глядя на пробегающие за окном дома.

Дядя Боря включает музыку, что-то хорошее и незнакомое, и я кричу во всё горло, чтобы он отмотал на начало и сделал погромче.

Оу-оу-оу. Дождь. Опять. Всю ночь.

Но мы будем танцевать до самого утра.

Свет далёких фонарей.

Туман. Зонты.

И ты,

Ослепительно юна, а я — увы…

Какое-то время ещё пытаюсь понять, почему на имя «Семён» что-то откликается внутри меня. Никого же не знаю и не помню, чтобы человека так звали.

Записка тает у меня в руках, а перед глазами стоит наконечник стрелы и спина, обтянутая пионерской рубашкой. Вот я плавно тяну спуск, вот арбалет вздрагивает, и в этот момент Ульяна толкает меня. А я вижу, как стрела входит между лопатками Семёна.

Семён?

Ульяна?

— Улька! — кричу я так, что те в автобусе, кто ещё не проснулся, просыпаются, а те, кто уже проснулся, — вздрагивают и оглядываются.

Я обнимаю Ульяну и начинаю плакать.

Имена в облаках

(книга вторая)

Быть живым — моё ремесло…

I. Болтовня

— Семён, а чем мы теперь займёмся?

— Знаешь, Ульяныч, чем-нибудь непристойным, но приятным. Например…

Я срочно пытаюсь придумать, что именно — «например», но тут вмешивается Алиса.

— Перевожу с его языка на человеческий: Семён говорит, что и сам ещё толком не знает.

Ну, где-то, как-то, в принципе, так оно, вероятно, и есть, поэтому я только молча киваю.

Мы недавно позавтракали и сейчас сидим на лавочке напротив Генды в ожидании линейки, до которой ещё целый час. Вчера пионеры приехали, но после встречи мы с амазонками так толком и не пообщались. Пионерам нужно было заселяться, пионерам нужно было получать постели и форму, а поскольку Алиса в этом лагере — помощница вожатой, то они с Ульяной надолго пропали на складе.