Дубликат - Леонид Жилеев

Что-то шевелится у меня в памяти в ответ на имя «Славяна», но успокаивается. За окном грохочет; тут же, как по заказу, начинается ливень и становится совсем уж темно, а в буфет забегают две девушки, примерно мои ровесницы, только вот не моего круга. Одна — колхозница, выбравшаяся в город и одевшаяся во всё лучшее, хотя вкус, конечно, есть. И каблуки носить умеет, и макияж явно не колхозный. «Марьпетровна, зачем вы меня всему этому учите? — вспоминаю беседу со старушкой. — Мне-то эти тонкости зачем? Через три месяца детство закончится — и привет, ПТУ при ткацкой фабрике. А там главное, чтоб помада покраснее была». «Алисочка, никто никогда не знает, как повернётся его жизнь». Вторая девушка — невысокая и хрупкая, с двумя умопомрачительно длинными хвостами бирюзовых волос — наверняка иностранка. И одевается, как иностранка, и ведёт себя, как иностранка. Кстати, заодно разглядываю и дядьку: среднего роста, лет ему около сорока, сам не очень крепкий, но мышцы на предплечьях развиты, и кисти — все в мелких ссадинах. Остатки черноты под ногтями. Слесарь? Может быть. Вот только говорит грамотно и без мата, и слово «интерференция» от слесаря редко услышишь. Я вот только и помню, что интерференция — это что-то из физики, хотя экзамен всего две недели назад сдавала, а откуда это слово знает слесарь сорока лет?

— Еле спаслись от дождя, дядя Боря! — обращается к дядьке «колхозница».

— Здравствуйте, дядя Боря. — Иностранка обращает на меня внимание: — Здравствуй, меня зовут Мику, Мику Хатсуне. Мику — это имя, а Хатсуне — это фамилия. Это японские имя и фамилия, потому что мама у меня… — и тут Мику вздрагивает, шепчет что-то вроде: «Никак не отвыкну», — и внезапно замолкает, отвернувшись.

На имя «Мику» и на этот словесный поток у меня опять поднимаются невнятные воспоминания. Где-то я слышала это имя, и эта манера тараторить мне знакома. Не могла слышать, но слышала, как будто даже общаться приходилось. Причём Славяна только чуть задела мою память, а вот Мику — основательно. Пытаюсь вспомнить, не могу, и тут меня осеняет: я, кажется, поняла, что всё это сон! А как иначе объяснить эту чертовщину с вокзалом? И дядька этот — он тоже про сон говорил. Грустно. Значит, скоро я проснусь, и окажется, что ждут меня моя беспутная маманя и взрослая жизнь в общаге ткацкой фабрики.

Девочки делят между собой пирожки и жадно накидываются на еду, при этом иностранка не отстаёт от колхозницы. Пока они едят и переговариваются о чём-то своём, я пью лимонад, закусывая его своим личным печеньем из сумки (надеюсь, лимонад безопасный), и разглядываю всех троих.

— Не смотри на них так, Алиса, — дядька называет меня по имени, а я даже не удивляюсь. Во сне и не такое возможно. — С этими девушками ты не знакома. Позволь официально представить тебе моих подруг по несчастью: Мику Хатсуне и Славяну Феоктистову. Девочки, это Алиса Двачевская, которая вот-вот окончательно проснётся и покинет нас надолго, если не навсегда. Ну, это вы знаете, иначе нас бы сюда не выкинуло.

— Дядя Боря, — я ожидала бесконечного потока слов от Мику, а она неожиданно грустно и очень просто говорит, — зачем вы так? Я понимаю, что вам нужно объяснить Алисе, почему мы трое вместе, но я себя несчастной не считаю, Славяна тоже. Да и вы тоже — не прибедняйтесь.

Подольше бы не просыпаться — не хочу! Представляю себе мать, злую с похмелья, и не хочу просыпаться! Пусть мне хотя бы ещё две недели в пионерском лагере приснятся.

— Но как я теперь в лагерь попаду? — обращаюсь к дядьке. В жизни я бы их всех послала, но во сне — почему нет?

— Как всегда, на автобусе, — дядька пожимает плечами так, будто я у него спросила, какого цвета трава.

— Дядь Борь, — вмешивается Славяна, — она же спит ещё, она же место не может выбирать, ты ей хоть наводку дай какую. Где этот автобус, как на него сесть?

— Не ты нОходишь четырестОдесятый Овтобус, а четырестОдесятый Овтобус нОходит тебя!

Дядька окает совсем уж преувеличенно. И ещё поднимает блестящий от пирожкового жира указательный палец кверху, чем портит всё впечатление. Славяна ждёт продолжения, но дядя Боря опять занялся пирожками и замолк. Тогда Славяна берёт инициативу в свои руки.

— Понимаешь, Алиса. Дядя Боря и есть водитель того самого автобуса.

А дядя Боря — я уже мысленно так его называю — кивает в подтверждение.

— Точно, отправление через час, и автобус, между прочим, у твоей остановки тебя дожидается. Какого… ты на вокзал попёрлась?

И оканье его куда-то пропало. Я хочу сказать, что вообще-то мне на поезд надо, и тут меня накрывает двойным рядом воспоминаний: я помню, как завучиха инструктировала меня насчёт вокзала и отложенного билета, и в то же время я помню, как она говорила, что автобус специально завернёт за мной, надо только выйти к остановке; я помню, как два месяца назад ездила на поезде в старую часть города, в центральный универмаг, покупать себе платье на выпускной (так совпало, что у мамаши короткий период просветления был, и деньги на платье нашлись), и в то же время я помню, как два месяца назад закрывали наш вокзал и объявляли, что его перестроят в универмаг. И инструктаж завучихин про билет на поезд я помню смутно, а про ожидающий меня автобус — всё отчётливее и отчётливее. И даже то, как отмахиваюсь от завучихи: «Да поняла я, поняла. Водителя зовут Борис Иванович», — вспомнила. Так, а как кассира должны были звать? Вера… отчество не помню.

Ну и фантазии у меня, надо же: какую-то историю с поездом придумала и сама в неё поверила. Ладно Мария Петровна, она и забыть могла про закрытый вокзал, ей простительно, но я-то! Главное — не говорить никому. Хорошо, что нужного человека тут встретила.

Пока я так сама себя унижаю, эти трое расправляются с пирожками, Мику относит тарелку на мойку (за всё время ни буфетчица так и не появилась, ни посетителей никого не было), и мы, обогнув цыганок, выходим на привокзальную площадь.

— И идти нам пешком, — изрекает дядя Боря, показывая пальцем на оборванные троллейбусные провода.

Я хочу напомнить про автобус «двойку», на котором я, кажется, сюда приехала, и вспоминаю, что маршрут ликвидировали почти сразу, как закрыли вокзал. Так что либо троллейбус, либо пешком. На вокзал пешком, с вокзала пешком — бедные мои копыта.

Дальнейшие события воспринимаются почему-то