Дубликат - Леонид Жилеев

нею обязательства. Ничего не говорю — пусть сама до всего доходит. Попросит — скажу. Не говорю и о том, что роботом себя легко считать. Хотя нет, об этом говорю.

— Что ж вы все себя первым делом роботами объявляете? Просто синдром Двачевской какой-то.

Идём не торопясь к столовой, молчим, только вздыхаем по очереди, каждый о своём.

— А если бы я в другом лагере оказался, не в вашем?

— А в другом бы не оказался. Все такие, как ты, скатываются сюда. На автобусе прибывают или на поезде.

Я люблю сочинять сценарии ужастиков: баба Глаша убивает обрётшего самосознание пионера, разделывает его и потом кормит его мясом обитателей лагеря в течение всей смены.

— И ты их отдаёшь в жертву бабе Яге?

— Ну, выходит, что так. Только она — не баба Яга, она не ест маленьких детей.

— Так-то мне двадцать семь.

— Я догадывалась. А мне — девятнадцать.

А по тому, как вела себя на пляже, я уж подумал, что лет семь или восемь.

— И что с пионерами дальше происходит?

— Я не знаю, Семён. Обычно я уже убегаю встречать автобус в это время, а они остаются вдвоём. Ну а Ольге Дмитриевне потом нет до этого дела.

Уже почти пришли. Надо всё-таки сказать девушке что-то ободряющее, а то она совсем скисла. Говорю просто чтобы что-то сказать:

— Знаешь, Оль, вчера мне приснился сон. Я не буду тебе его пересказывать, но одну мысль оттуда тебе подкину — может быть, и поможет. Ты сейчас разделена на две части: есть Оля и есть Ольга Дмитриевна. Попробуй стать целой — не знаю, как, думай сама. Может, и увидишь какой-то выход.

В столовой вкусно пахнет, накрыт праздничный, по меркам пионерлагеря, стол, баба Глаша — при полном параде, только орденов не хватает.

— Ну наконец-то, дети, где вас носит?

— Баба Глаша, дети немножко поиграли и серьёзно поговорили.

Я почему-то решил, что если здесь и сейчас присутствует Оля, то и баба Глаша — тоже не Глафира Денисовна.

— Я надеюсь, плодотворно поговорили.

Я только пожимаю плечами: не мне решать. Переглядываюсь с Олей.

— Там видно будет.

В диалог подключается Оля:

— Баба Глаша, а что за праздник такой?

— А вот в его честь. Можете считать это праздничным банкетом!

— А ведь раньше скромнее обходились.

— Оля, всё когда-то бывает впервые.

Сидим, вкушаем, произносим тосты, чокаемся компотом, потом повышаем градус и переходим на яблочный сок. Баба Глаша расстаралась: первое, второе, десерт. Доктора наук умеют прекрасно готовить.

Как-то незаметно перехожу с доктором наук на «ты», Оля — так та давно уже на «ты». Баба Глаша сыпет историями из древненаучной жизни, рассказывает о двух школах употребления технического спирта, сложившихся в Академии наук, рассказывает о студентах на экзаменах — анекдоты, взгляд преподавателя. Я тоже пытаюсь вспомнить что-то весёлое из своей жизни, описываю в красках свой первый побег и погоню Жени за Электроником через весь лагерь — был и такой эпизод — от бани до пляжа. Электронику тогда пришлось спасаться вплавь и отсиживаться до темноты на буйке, и правильно, ибо нефиг пытаться подглядывать — ну, Женя так решила, что подглядывать. Оля тоже рассказывает о лагерной жизни глазами вожатой. Достаётся от неё и мне: Оля описывает моё появление здесь, и выглядел я, оказывается, не так круто, как мне тогда это казалось; но поскольку я попал в поле вариантов, допускаемых программой, она меня пропустила.

Наконец Оля начинает беспокойно ёрзать и поглядывать на часы.

— Что, пора?

— Да, баба Глаша, через сорок пять минут автобус — пора. Семён, ты прости, но через полчаса вместо Оли появится Ольга Дмитриевна. Я не хочу, чтобы ты меня в этот момент видел.

— Оля, подожди-ка, дай свой блокнот на секунду, пожалуйста.

Баба Глаша берёт блокнот, находит нужную страницу и что-то там пишет.

— Ну всё, Семён, поздравляю тебя. Отныне ты — официальный физрук «Совёнка». В этом цикле — здесь, а через пару циклов это расползётся по всей системе.

Оля смотрит на меня, на бабу Глашу, читает запись в блокноте, показывает мне. Так, оказывается, выглядит штатное расписание «Совёнка»: вожатая, повариха, помощница поварихи, посудомойка, врач — и теперь появился физрук.

— Ой, баба Глаша, спасибо вам, а то я одна просто зашивалась.

Выходим вдвоём с Олей на крыльцо столовой.

— Семён, ещё раз, даже только за моё сегодняшнее воплощение, спасибо тебе огромное.

— Как думаешь, появишься через цикл?

— Я не знаю.

— Смотри, я в тебя верю. И о нашем разговоре подумай.

— Я попытаюсь. Ну всё, мне нужно в домик, а то не успею.

И побежала, только подошвы босоножек по дорожке застучали.

А я возвращаюсь в столовую.

— Семён, ты первый, кто сказал волшебное слово.

— Это какое же слово я сказал, баба Глаша?

— Не мешай, Семён, я долго готовилась и решалась. Три дня назад ты первый из активированных сказал, что сам будешь решать, что хорошо, а что плохо для лагеря. А я тебе ответила, что тогда это твоя ответственность. Так что вот это теперь твоё.

Она достаёт из-под стола и протягивает мне небольшую брезентовую сумку, вроде тех, в которых носят противогазы.

Раскрываю сумку: если бы в СССР придумали пульт дистанционного управления телевизором, он бы выглядел именно так. В сумке — покрашенная серой эмалью металлическая коробочка, по размерам — чуть больше брикета мороженого. Один торец закрыт резиновой крышкой, под резинкой — стеклянное окошко, крышка другого торца держится на четырёх винтах. На одной из граней — ползунок выключателя, диск наподобие телефонного номеронабирателя и четыре тёмно-коричневые кнопки.

— И куда я с этого могу позвонить?

— Это выключатель.

— Это когда лень вставать, а свет в домике нужно выключить?

— Нет, это когда нужно выключить нахального молодого физрука… Можно временно лишить сознания, можно стереть память первого уровня, можно стереть память до нуля, можно просто стереть. Действует даже на таких, как ты, и придумано как раз для таких, как ты. Я должна была сейчас применить эту штуку по тебе, просто для сохранения стабильного состояния системы. А сама воспользовалась твоими словами как поводом, чтобы спихнуть с себя эту ответственность. Мне девяносто четыре года, Семён, и я живу вне циклов, поэтому могу умереть в любой момент. А Виола не успеет сюда добраться. Я бы отдала эту штуку Оле, но она никогда не сумеет ею воспользоваться. Так что кроме тебя — некому. Ещё раз повторю: я должна была применить эту штуку по тебе, а теперь тебе решать, по кому применять эту штуку. Хочу только сказать