Дубликат - Леонид Жилеев

Мария Петровна хочет сказать что-то ещё, но только показывает на угол прихожей.

— Ставь туда своё приданое, не пропадёт. Потом в кладовку уберу.

Ставлю, куда показали, пакет с «приданым»: две пластинки, кое-какие документы, тетрадка со стихами и табами, золотая цепочка, письмо от Ленки — она, когда уезжала в Ленинград семь лет назад, письмо написала; я ей ответила на новый адрес, и всё, и закончилась переписка. Вот и всё моё приданое. Остальное везу с собой: спортивная сумка с вещами и гитара в чехле.

— Может, всё-таки попьешь чаю-то?

— Марьпетровна, ну поезд же ждать не будет. А как приеду, так попьём обязательно. Я обещаю.

Мария Петровна обнимает меня, я обнимаю её, даже слезинка подступила. Что может быть общего у семнадцатилетней пацанки и семидесятидевятилетней бабушки, всю жизнь проработавшей (она говорит: прослужившей) на должности литературного редактора? Но вот уже пять — нет, шесть лет мы общаемся. Началось с того, что она, не вынеся моих издевательств над гитарой, взяла меня за руку и затащила к себе домой, чтобы «хоть три аккорда тебе показать, а то уши отваливаются». Всякое бывало: и орали друг на друга, и ночевала я у неё, и скорую к ней вызывала, и в больницу к ней бегала, и она ко мне в больницу ходила… В больнице все думали, что ко мне бабушка ходит.

— Марьпетровна, вы так прощаетесь со мной, будто я не на две недели, а навсегда уезжаю.

— Беги на поезд, Алисочка. Для меня и две недели могут «навсегда» оказаться. И ты через две недели уже другая приедешь.

Меня разворачивают и легонько выталкивают на площадку. Слышу сзади всхлип.

— Марьпетровна…

— Беги-беги. Может, ты и вовсе не приедешь.

На меня последний раз пахнуло смесью запахов лекарств, герани, книг и каких-то духов. И дверь за моей спиной мягко закрылась.

Ну вот, с единственным взрослым, который что-то для меня значит, я попрощалась. Но что-то было неправильное в этом прощании: как будто последняя её фраза про то, что я не приеду, не вписалась в ожидаемую картину.

Стою спиной к двери Марьи Петровны и шагнуть к выходу не могу, а вместо этого разглядываю наш подъезд: сантиметровый слой масляной краски на стенах и лестнице, стены — зелёные, деревянная лестница — коричневая. Ступеньки, за пятьдесят лет вышарканные жильцами так, что на них углубления от ног остались; отполированные руками жильцов широкие перила, по которым так удобно скатываться. И везде: на штукатурке стен, на перилах, на дверях в подъезд — выцарапаны надписи. Каждое поколение детей считает нужным здесь отметиться, оставляя свои имена, а ЖЭК только красит поверх выцарапанного, так что надписи остаются видны. Вон и две моих: «Алиса» и «Алиса+Лена», а к последней надписи Алик дописал «=дуры», за что потом от меня по шапке получил. Один раз за меня, один раз за Ленку… Что ж мне так идти-то не хочется? Может, вернуться и попить чаю у Марьи Петровны? Нет! Встряхиваюсь, поезд действительно ждать не будет.

Вот и двор. Хороший двор, что бы там ни говорили. Самое главное, что чужих здесь не бывает. Две двухэтажки и одна трёхэтажка, стоящие буквой П, огораживают его с трёх сторон, а с четвёртой он закрыт от посторонних сараями. Когда-то в них дрова хранились, а в шестидесятых, ещё до моего рождения, в дома газ провели. Газ провели, а сараи остались. И теперь наш двор — это такой закрытый от посторонних мир: детская площадка у первого дома, перекладины для сушки белья у третьего и аллея с двумя десятками старых тополей, которые все называют «парк», — посередине.

Наши должны уже собраться у крайнего сарая. Так и есть, вон они сидят и дымят: четверо в карты режутся, Миха с мотоциклом ковыряется, Миха-большой на турнике повис. Венька, как обычно, чуть в стороне и в книжку уткнулся. Портвейн ещё не доставали — ну правильно, светло ещё, незачем народ дразнить, а то «02» звонить начнут. Сейчас спросят, куда я собралась.

— Привет, Алис. Ты куда это собралась?

— Привет, — подхожу, пожимаю руки, у Веньки изо рта сигарету вытаскиваю. — Рано тебе ещё.

— В пионерский лагерь она собралась, — говорит, не поднимая головы от баночки с бензином, где лежат детали карбюратора, Миха. — Пион-нерка…

Миха — единственный, кто не курит, ещё и отодвинулся от курильщиков, загородившись от них мотоциклом.

Миха-большой отцепляется от турника и подходит к нам.

— В последний раз пионерка. А вернётся — уже взрослая будет.

Не нравится мне взгляд, которым он на меня сейчас посмотрел, а в чём дело — понять не могу.

— Ладно, побегу я, ребята. А то на поезд опоздаю.

Венька закрывает книжку, встаёт.

— Алиса, я с тобой. Хлеба надо купить, пока магазин не закрылся.

Ну, со мной так со мной, жалко, что ли. Ныряем в заросший кустарником промежуток между сараями и домом и по тропинке идём к цивилизации. Всё я здесь знаю, могу с закрытыми глазами пройти. Сейчас заросли кустов закончатся, и слева откроются две девятиэтажки — китайских стены, справа — шесть штук пятиэтажек, а между ними пустырь — ничейная территория. Говорят, тут ещё девятиэтажки должны были построить, но что-то с грунтом не так. По той же причине и наши три дома не сносят, что ничего серьёзного построить нельзя.

— Алиса! — Венька догнал меня и идёт рядом. — Алиса, не возвращайся домой после лагеря.

С чего это вдруг? А Венька продолжает:

— Это сейчас ты — живой талисман, а вернёшься уже взрослая, и не будет талисмана. Миха уже… — Венька краснеет и замолкает.

Да ну, не верю я ему. Хоть Венька и самый умный из нас, но не верю я ему. Ошибается он. Так ему и говорю, а Венька обижается, ещё сильнее краснеет и до булочной больше не произносит ни слова. А меня опять кольнуло неправильностью, вот про это «не возвращайся» — я думала, он мне в чувствах признаваться будет, а он… Только на крыльце магазина Венька прощается, хочет сказать что-то ещё, но так и не решается, снова краснеет, говорит дежурное «Пока!» и убегает внутрь. Нет, не «Пока!» — он «Прощай!» почему-то говорит. Хочу спросить: почему прощай? Но его уже не видно.

Веньке за хлебом, а мне — на остановку. До вокзала не так и далеко, но под вечер ноги бить неохота. Набегалась я за день по врачам, пока в поликлинике справку для лагеря получала.