Дубликат - Леонид Жилеев

Захотелось, чтобы никуда не пересаживаться, чтобы прямо этот автобус меня к воротам лагеря привёз, даже номер маршрута для него придумала: 410. Но нет — обычная маршрутная «двойка».

«Следующая остановка — вокзал!» — вот и приехали. Мне — в кассу: завучиха сказала, что договорилась, чтобы для меня билет на проходящий придержали. Плохо, что у электричек расписание неудобное, приходится один перегон на поезде ехать. Сейчас сяду на поезд, доеду до следующей станции. Там от вокзала по Вокзальной же улице пройти три квартала и направо — ещё квартал. Будет горком комсомола, в нём нужно спросить у дежурного: где автобус в «Совёнок» стоит? Вот интересно: город один, а на две половины разделён, и между половинами — пятнадцать километров степи. Наш район — он перед войной начал строиться вокруг химзавода и так и называется — Заводской. А в войну ещё заводы привезли и народ эвакуированный. Так и получился город, разделённый пополам: Старый и Новый город.

Надо документы приготовить, чтобы перед кассой в вещах не рыться. Перекладываю из сумки в задний карман паспорт и путёвку — картонку размером с открытку. На одной стороне картонки нарисован совёнок в пионерском галстуке, а на другой напечатано: «Пионерский лагерь „Совёнок“, вторая смена», и впечатаны на машинке имя и фамилия завучихиной дочки. Потом дочку зачеркнули и ниже, уже шариковой ручкой, написали: «Алиса Двачевская» — я то есть. А чтобы не подумали, что я эту путёвку украла (а я могу, у меня это прямо по морде лица видно), ещё ниже написано: «Верно. Заведующий учебной частью», и завучихина подпись. И школьная печать поверх всего.

Едва захожу в здание вокзала, как над выходом на перрон начинает шелестеть электрическое табло. Все номера прибывающих и отходящих поездов на нём, пути, на которые они прибывают, время их отправления — в общем, вся информация заменяется пустыми белыми строками. Острое чувство неправильности буквально пришпиливает меня к месту. Я кручу головой, но больше ничего необычного не вижу. «Ну сломалось табло, — успокаиваю себя, — мне-то что?» И вообще, мне сейчас к кассам, а там на стене бумажное расписание висит. Ну и табло к тому времени починят, а не починят — так объявят посадку по радио.

Кассы расположены в отдельном здании, и проход туда из зала ожидания — через тоннель. Мне надо подойти к третьему окошку, к старшему кассиру Вере Ивановне, и сказать, что я от Ольги Ивановны, завуча. После этого подать свой паспорт и путёвку.

В тоннеле безлюдно. Только дядька какой-то идёт навстречу со стороны касс. Я направо — и он направо, я налево — и он налево. И так несколько раз. Я колеблюсь: или обматерить его для начала, или сразу кастет доставать. Не люблю я таких дядечек с некоторых пор, не люблю аж до кастета, седина им в бороду. Но дядька улыбается обезоруживающе, поднимает руки, прижимается спиной к стене и делает мне приглашающий жест: иди, мол. А я сразу успокоилась, даже улыбнуться в ответ захотелось.

— Проходите, барышня, а то до утра не разойдёмся. Вот только касса-то закрыта, — и подмигивает ещё, охальник.

Дяденька окает, а я анекдот про окрестности Онежского озера сразу вспомнила. Мне, правда, самой захотелось улыбнуться в ответ, но я сдерживаюсь.

— Я слишком юна для тебя, дядя.

И иду к кассам. Дядя, кажется, что-то хотел ответить, но я только слышу, как удаляются его шаги. И опять это ощущение неправильности. Почему в тоннеле ни души, что это за дядька, почему закрыта круглосуточная касса? А касса и правда закрыта. Все пять окошечек, и в предбаннике никого. Только скучающий милиционер, сидя на скамье, дремлет над газетой. Сначала стучусь в третье окошко; не дождавшись ответа, начинаю стучать во все подряд.

— Деточка, ты читать умеешь? — голос из-за спины. Милиционер проснулся.

На окошечке записка, которой только что не было: «Кассы закрыты до 9-00. Администрация». Поворачиваюсь к милиционеру, чтобы отлаять его за «деточку», а того уже нету. Только пожелтевший «Советский спорт» на скамейке лежит. Мне становится не по себе от этой чертовщины, и я, переходя с шага на бег, возвращаюсь по тоннелю в зал ожидания. Возвращаюсь. Вот я сделала три шага, спускаясь в тоннель, вот мне стало страшно, и я побежала, и вот я уже в зале. Кажется, мгновенно перенеслась.

Пока меня не было, зал ожидания изменился. Куда девались люди: отъезжающие, встречающие, провожающие? Почему закрыты все киоски? Куда исчезли ряды кресел в зале ожидания? Табло не работает; расписание со стены снято, только след от него остался; окошечко справочной заколочено. Кажется, работает только буфет. А в буфете сидит давешний дядька, перед ним — гора пирожков на тарелке, несколько бутылок с лимонадом и минералкой и начатый стакан с чаем. Кожаную куртку он снял и повесил на спинку стула, оставшись в рубашке с короткими рукавами. Он кивает мне, как старой знакомой, и возвращается к своим пирожкам. По-моему, у дядьки или стальной желудок, или он самоубийца — что-то брать в вокзальном буфете. Я хочу выйти на перрон — может, удастся уехать без билета, но вместо дверей, обращённых к перрону, я натыкаюсь на свежеоштукатуренную стену. Тупик. Да тут ещё и потемнело, откуда-то натянуло грозовые тучи, перекрывшие свет заходящего солнца. Жёлтые лампочки накаливания не могут до конца победить темноту, и в зале устанавливается полумрак. Никого — только дядька, я и стайка цыганок, испуганно жмущихся в тамбуре и не решающихся выйти на привокзальную площадь, под ливень, который вот-вот начнётся.

— Сейчас ливанёт, — слышу я обращённую ко мне реплику дядьки. — Садись, перекусишь, я и на тебя взял. А вокзал закрыт уже два месяца как — перестраивать в торговый центр его будут.

Я непонятным мне образом оказалась рядом с дядькой, в кармане, выделенном в зале ожидания под буфет. Мне становится страшно, но я держусь и начинаю наступать на дядьку.

— Ты! Что всё это значит? Это ты всё устроил!

— Что устроил? — дядька, улыбаясь, смотрит на меня снизу вверх. — Закрыл вокзал за нерентабельностью? Или подвёл тебя к границе пробуждения? Ну да, интерференция снов имеет место быть, но и здесь я ни при чём. Цыгане, конечно, мои, но они же тебе не мешают? Так и шляются за мной ромалэ через все сны, прости уж их за это. Да ты кушай, — дядя меняет тему, пододвигая ко мне тарелку с пирожками и бутылку с лимонадом. — Или как хочешь — девчонки съедят. Вон они, уже бегут.