Ада 2 - Гала Мрок

— Это не дом деда, — возвращаю внимание на Кайла.

Он вытаскивает ключ из замка зажигания, кладёт в нагрудный карман куртки. Ухмыляется, опираясь локтем на руль:

— Ты очень догадливая. Я сходил на разведку. Дорогу затопило, дальше придётся идти пешком через поле. Километров пять, и мы дома.

— Дома… — смакую слово с трепетом в груди.

Оно одновременно греет и обжигает. В нём столько воспоминаний: скрип половиц, запах свежего хлеба, ворчание деда у печки, его мозолистые руки, пахнущие травами…

Мне хочется поскорее добраться туда — ворваться в знакомый двор, увидеть родные лица, услышать: «Адочка, ты вернулась!» — и в то же время страшно до ледяного комка в горле. Страшно узнать правду. Вдруг мои надежды не оправдаются, и наши близкие мертвы? Вдруг там только тишина и мутные глаза смерти?

Дергаю головой, отгоняя эти леденящие душу мысли. Они выматывают, лишают сил, мешают сосредоточиться, заставляют нутро предательски подрагивать. Запихиваю их поглубже, на самую дальнюю полку размышлений, запираю на засов. Нельзя раскисать.

Выдыхаю, провожу ладонями по штанам, стирая влагу:

— Пять километров… Поле… Значит, ни укрыться, ни спрятаться. Будем как на ладони.

— Вокруг на десятки километров ни души, не думаю, что тут будут твари, — Кайл кивает в сторону, где тёмным пятном чернеет старое строение. — Только конюшня старика Санчеса. Помнишь, как они с дедом учили нас верховой езде?

Невольно улыбаюсь:

— Такое не забудешь. Столько криков было… Помню, как я свалилась с коня, а дедушка подбежал ко мне с перепуганными глазами и рявкнул: «Ёб твою мать! Прибью!»

— Да-а… — тянет Кайл с теплой усмешкой. — У него всегда было своеобразное проявление любви…

— Я так соскучилась по ним, — шепчу, опускаю глаза, пряча накатывающиеся слезы. — Мне очень… очень их не хватает.

В последнее время я стала слишком сентиментальной. Пора заканчивать с этим.

Кайл делает вид, что не заметил соли в моих глазах:

— Интересно, старик Санчес ещё жив? — Кайл потирает щетину на подбородке, смотрит на темное строение. — Если да, может чаем напоит.

— Чаем… Звучит как сказка.

— Если нет, сами заварим, — хмыкает он с грустной иронией. — И крыша над головой у нас будет.

— Я правильно понимаю, что мы ночуем сегодня здесь? — спрашиваю, вглядываясь в мрачный силуэт конюшни. Она пугает — не тварями, а своей пустотой, тем, как она смотрит на нас черными провалами окон.

— Да, за конюшней его жилище, в нём и заночуем, а на рассвете двинемся дальше. Пойдём, — Кайл открывает дверь, выходит из машины, втягивает воздух, будто пробуя ночь на вкус.

— Пойдём, — выдыхаю, выбираясь наружу. Ноги чуть подкашиваются от долгой езды.

В нос сразу бьет запах конского навоза, сырости, хвои и сена. Хоть аромат лошадиного дерьма и не сравнится с элитным парфюмом, я с наслаждением вдыхаю этот живой воздух. Легкие наполняются чистым кислородом, и на мгновение всё внутри замирает. Мы почти добрались. Мы живы.

— Как же хорошо, — задираю голову, смотрю в звездное небо. Оно здесь, вдали от городов и пожаров, такое огромное.

— Кто бы мог подумать, что мы будем так восторгаться вонью конского дерьма, — хмыкает Кайл, включая фонарь. Тонкий луч света вырывает из темноты кусок реальности: деревянные стены конюшни, рядом — стога сена, потемневшие от дождей; бочки с водой, накрытые выцветшим тентом; лопаты, вилы, грабли — всё стоит на своих местах, будто Санчес только что вышел на минуту и вот-вот вернётся.

— Лучше какашки, чем живые трупы, — резюмирую я, глядя на луч света, который дрожит в темноте.

Перекидываю рюкзак через плечо, иду за Кайлом. Ботинки хлюпают по сырой земле, каждый шаг отдаётся в груди — какой-то странной радостью. Мы здесь. В месте, где когда-то проходило наше детство.

Кайл замирает у двери конюшни, прислушивается. Ночь шепчет — шорохом сухой листвы, далёким криком ночной птицы, скрипом старого дерева. Он кивает и толкает дверь. Та поддаётся сразу.

Из темноты тянет лошадиным потом, старым деревом, навозом. Обеспокоенные нашим визитом животные начинают фыркать и ржать.

— Надо же, живые, — удивлённо говорит Кайл, ведя лучом фонаря по конюшне. Свет скользит по деревянным перегородкам, по сену на полу, по двум вороным головам, повернутым в нашу сторону. Грива спадает на лбы, шерсть в свете фонаря кажется не черной, а темно-синей, бархатной. Лошади переступают, копыта глухо стучат по доскам.

— Кто… кто вы? — раздается сбоку скрипучий сухой голос.

Отпрыгиваю в сторону, сердце ухает вниз. Кайл в миг разворачивается на месте, — направляет ствол и фонарь в угол конюшни. Луч выхватывает из темноты болезненно худое тело на полу.

— Твою ж мать… — хрипло произносит Кайл. Он опускает ствол.

— Кайл, это… это Санчес? — шепчу я, прикрывая рот ладонью.

Старик щурится впалыми карими глазами — взгляд всё такой же цепкий, несмотря на изможденность. Лицо обтянуто жёлтой кожей, настолько худое, что можно спутать его с голым черепом. Синий свитер свисает с плеч, как с вешалки, рукава закатаны до локтей, открывая тонкие, жилистые руки. Скрюченные пальцы держат алюминиевое ведро, наполовину заполненное овсом.

— Санчес… — Кайл медленно делает шаг вперёд. — Это я. Кайл. А это Ада.

Старик еще секунду щурится, вглядывается, будто пытается собрать в памяти разлетевшиеся кусочки. Ведро тихо звякает, когда он роняет его на пол. На лице проступает вымученная, усталая улыбка.

— Кайл… И Ада… Внуки Джона. Господь услышал мои молитвы.

Присаживаюсь рядом с ним, в груди всё сжимается от жалости. Он такой хрупкий, из него уже вытекла вся жизнь, осталась только упрямая воля.

— Мистер Санчес, что… что с вами? — беру его ледяные пальцы в свои, пытаюсь согреть, хотя мои руки тоже едва тёплые.

— Умираю, милая. Моё время пришло, — смиренно шепчет он, отчего становится еще горше. — Господь послал вас… ангелы мои.

Да уж, ангелы. Учитывая наши заслуги, мы ангелы, вот только не те, что с нимбом, а те, что с рогами. Падшие ангелы смерти. В голове мелькает эта горькая мысль.

— Вам нужно в тепло, давайте я подниму вас, — Кайл наклоняется к нему, чтобы помочь встать.

— Нет, — старик останавливает его дрожащей рукой. — Мне тяжело говорить, не перебивайте и послушайте просьбу.

Санчес вновь заходится лающим кашлем. На губах проступает алая кровь, тонкая струйка тянется