Ада 2 - Гала Мрок

Достаю бутылку с остатками воды, пальцы чуть подрагивают, когда откручиваю крышку. Подаю ему, придерживая, чтобы не уронил.

— Вот, попейте.

Он кивает, берёт бутылку слабыми пальцами, делает пару мелких глотков, морщится — вода будто царапает горло. Потом вытирает губы тыльной стороной ладони, оставляет на коже красный след.

Лошади бьют копытом, возбужденно ржут, дергают головами, давая понять, что переживают за своего хозяина. Одна из вороных тянется мордой к Санчесу, хочет коснуться его плеча.

— Тише, тише, — шепчет старик, не поворачивая головы. — Всё хорошо, девочка. Они наши.

Кайл садится на корточки напротив.

— Мы слушаем, — говорит он спокойно, без суеты. — Говори, что нужно.

Санчес переводит на него усталый взгляд, в котором столько изнеможения, что кажется, даже моргать ему тяжело.

— Я больше не могу терпеть эту боль, — сипло начинает он. — Чертов рак сожрал меня. Уже ничего не могу, даже дышать.

— А вакцина? Вам кололи её? — выпаливаю я и тут же осекаюсь под испепеляющим взглядом Кайла.

— Ада, помолчи, — строго говорит он мне.

— Простите, — облизываю пересохшие губы, возвращаю всё своё внимание на Санчеса.

— Не-ет, — качает головой Санчес. — Я эту дрянь не колол. Да и кому тут колоть? В этой дыре кроме меня никого нет. Блять… — он хмурится. — Чёрт, я забыл, о чём говорил…

— О том, что ты устал, — тихо напоминает Кайл.

— Да… — кивает старик. — Устал. Больше не могу терпеть. Кайл, ты должен помочь мне уйти. Я не хочу больше мучиться. Не хочу гнить заживо.

Кайл не отводит взгляда. Не пытается найти слова, чтобы отговорить его. Просто сидит, прямой, собранный, будто не имеет никаких чувств.

— Яма… — продолжает Санчес. — Яму я себе выкопал. За сараем. Земля там мягкая, я ещё по силам был… Если сможете — закопайте. Если нет…

— Закопаем, — Кайл сжимает его плечо.

Я сжимаю кулаки. Внутри всё вопит, требует сказать «нет, мы не сделаем этого, мы не убьем тебя», но я затыкаю этот крик. Потому что вижу: для него это не просьба о смерти — это просьба о покое. О конце боли и мук.

— Спасибо, — шепчет старик. — Не бросайте лошадей.

— Мы заберем их, — говорит Кайл. — Будем заботиться как положено. И сделаем всё, как ты просишь.

Старик прикрывает глаза. На лице — облегчение, будто он наконец-то услышал именно те слова, которые ему были нужны, чтобы отпустить этот мир.

— Спасибо, дети. Спасибо вам. Джону привет… Он воспитал хороших, достойных людей.

Крепче сжимаю его руку — ледяную, тонкую, в узлах вен, и искренне говорю:

— Мистер Санчес, спасибо вам за всё. Спасибо за детство. За то, чему вы нас научили. За то, что ругали, когда надо. И… и простите нас за всё, — проглатываю соленый ком, который мешает говорить.

Санчес прокашливается.

— Прощаю, милая. Прощаю. И вы простите старика, — он переводит взгляд на Кайла. — Лошадей я накормил и напоил. В яслях ещё сено, а воду я менял утром.

— Понял, — коротко кивает Кайл. — Сделаем.

— Пора, сынок, — выдыхает Санчес. Его голос становится тише, будто силы уходят с каждым словом.

Он поворачивается ко мне, смотрит прямо, спокойно:

— А ты, детка, иди в дом. Приготовь поминальный ужин. Там… в холодильнике найдёшь, с чего состряпать. И… — он чуть улыбается, — сделай так, чтобы было вкусно. Хочу, чтобы последнее, что останется после меня, не было гребаным дерьмом.

Смотрю в его мудрые глаза и восхищаюсь этой внутренней силой. Человек знает, что сейчас умрет, но не истерит, не рыдает. Держится с достоинством — и даже сейчас думает о других. Думаю, мало кто подумал бы о лошадях, будучи на смертном одре. Мало кто стал бы шутить, просить о вкусном ужине, переживая о его вкусовых качествах. Слава и хвала мистеру Санчесу.

— Хорошо, — шепчу, сглатывая слёзы. — Я сделаю. Всё сделаю.

Кайл чуть наклоняет голову. Он не спорит, не пытается переубедить старика. Он просто принимает этот тяжёлый, взрослый, страшный выбор и берёт на себя ту часть, которую должен взять настоящий мужчина.

— Иди, — тихо говорит он мне, не глядя. — Мы тут… мы тут закончим. А ты займись делом. Это важно. Для Санчеса важно.

Киваю, потому что говорить уже не могу. Встаю, ноги кажутся ватными, но я заставляю их двигаться. Делаю шаг, потом ещё один. Лошади снова тихо фыркают. Одна из них чуть наклоняет голову, и я на секунду останавливаюсь, протягиваю руку, касаюсь её тёплой, бархатной морды:

— Я завтра вернусь. Вернусь и позабочусь о тебе. Обещаю.

В последний раз смотрю на Санчеса:

— Прощайте мистер Санчес.

— Прощай, Ада Фарт. И не вздумайте горевать! Я не люблю эту херню, — он дарит мне последнюю усталую улыбку

Выхожу из конюшни. Холодный ночной воздух бьет в лицо, отрезвляет, заставляет сделать глубокий вдох. Небо всё так же усыпано звёздами, будто ничего не изменилось. Но изменилось. Всё изменилось.

Дом Санчеса стоит рядом, тёмный, приземистый, с покосившейся крышей и скрипучим крыльцом. Дверь чуть приоткрыта. Вхожу, щёлкаю выключателем. Вижу знакомую кухню: старый буфет, стол с клеенкой, чайник на плите, холодильник, тихо гудящий на последнем издыхании.

Открываю дверцу — внутри пахнет молоком и луком. На полке — большой кусок мяса, несколько картофелин, морковь, лук. Хватаю всё, что вижу, ставлю на стол. Руки дрожат, но я заставляю себя двигаться — резать, чистить, ставить кастрюлю на газовую плиту. Огонь вспыхивает с тихим шипением.

Пока вода греется, сажусь на табурет, опускаю голову на руки. И только сейчас, когда никто не видит, позволяю себе пару беззвучных слёз. Они катятся по щекам и я не вытираю их. Пусть будут. Пусть это будет моя маленькая плата за то, что я сижу тут, готовлю еду, пока там, в конюшне, уходит человек, который был значим для меня.

Вытираю лицо рукавом, выпрямляюсь.

— Ладно, мистер Санчес, — шепчу в тишину кухни. — Вы хотели вкусно — будет вкусно. И не будем горевать.

Глава 22

Сижу на кровати, закутавшись в застиранный махровый халат. После ледяного душа тело пышет приятным жаром. Только вот внутри всё