Бабник: Назад в СССР 2 - Роман Фабров

Далее официальная часть перешла в нудное зачитывание списка достижений нашего района, и внимание второго секретаря райкома в какой-то момент переключилось на бумаги, а я почувствовал, что сейчас — самое подходящее время. Осторожно запустив руку в карман брюк, я нащупал там один из заготовленных «сувениров» — эмалированный значок с изображением первого спутника Земли и надписью «СССР». Вещь простая, но для иностранца — настоящий артефакт.

Пока Игорёк, словно болванчик, увлечённо кивал каждому слову Никоновой, пытаясь изобразить глубокое понимание геополитики, я легонько толкнул руку Хельги.

— A small souvenir for you, — шепнул я ей и, чтобы никто не видел, протянул девушке сувенир.

Хельга опустила взгляд на значок. Её тонкие пальцы коснулись синей эмали и серебристой ракеты, и лицо девушки осветилось искренним, вовсе не «протокольным» восторгом.

— Danke. Он… есть очень красивый, — ответила она, забавно смешивая немецкий и русский, и тут же спрятала подарок в сумочку.

Она посмотрела на меня с такой теплотой, что Игорь, заметивший это краем глаза, едва не подавился воздухом. Он дернулся было, чтобы вставить свое веское слово, но я осадил его таким взглядом, что комсорг моментально прикусил язык.

В этот момент Светлана Андреевна закончила официальную часть и поднялась, предлагая гостям пройти в малый зал на «товарищеское чаепитие».

— Алексей, — обратилась она ко мне, и в её голосе слышалось явное покровительство. — Помоги Хельге сориентироваться, поухаживай за ней. А ты, Игорь, следуй за товарищами из делегации — покажи, где они могут оставить свои чемоданы и верхнюю одежду.

Игорёк позеленел от обиды. Его, «целого комсорга», отправили работать носильщиком, в то время как его зама официально назначили кавалером для дочки самого главы делегации.

Когда мы вышли в длинный, устланный ковровой дорожкой коридор, Хельга чуть замедлила шаг, позволяя основной группе уйти вперёд. Официальный гул голосов стал тише, и в этой паузе она вдруг посмотрела на меня без тени той чинности, что была в зале. Официальная процессия во главе с Майером и Никоновой скрылась за поворотом коридора, и мы остались одни — не считая Игоря, который, навьюченный чемоданами и сумками, плёлся где-то в начале коридора, злобно ворча себе что-то под нос.

— Хельга, — вполголоса начал я, решив окончательно сломать лед, — скажи честно, ты ведь не только ради докладов о дружбе народов сюда приехала? Какую музыку вы слушаете у себя в Берлине? Только не говори, что одни марши, — пошутил я, бросив красноречивый взгляд на медленно подтягивающегося к нам комсорга.

Она весело блеснула глазами и заговорщицки понизила голос, переходя на довольно беглый английский — видимо, чтобы Игорёк, даже если и услышит что-то, ровным счетом ничего не понял:

— Oh, please! У нас в Берлине сейчас все сходят с ума от современных ритмов. Я обожаю Deep Purple и Led Zeppelin. А папа наивно полагает, что в моих наушниках играют песни немецких пионеров, — она озорно улыбнулась и доверительно взяла меня под руку, уводя подальше от пыхтящего за спиной комсорга.

— Значит, хард-рок? — я понимающе кивнул. — Рискованно для дочери такого важного человека. — я понимающе кивнул, слегка сжав её ладонь, лежащую на моём локте.

Хельга лишь кокетливо вскинула подбородок:

— В Берлине говорят: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. К тому же папа слишком занят мировой революцией, чтобы обращать внимание ещё и на мои пластинки. А ты, Алексей? Не боишься обсуждать такие «буржуазные» темы прямо в коридорах власти?

— Я предпочитаю называть это обменом культурным опытом между дружественными народами, — парировал я с полуулыбкой.

В этот момент нас почти настиг Игорь. Его лицо, побагровевшее от натуги и злости, напоминало перезрелый помидор. Чемоданы и сумки в его руках ходили ходуном.

— Гаранин! — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Хватит тут лясы точить! Светлана Андреевна уже за стол садится, а вы всё плетётесь…

Он не успел договорить, как его перебила Хельга. Она с любопытством взглянула на багрового комсорга и уже на ломаном русском, и с забавным акцентом, спросила:

— Простите, а что это значит — «точить лясы»? Это какой-то ваш… промышленный термин?

Игорь поперхнулся на полуслове и замер с открытым ртом, не зная, как объяснить русскую идиому иностранке. Я же, не удержавшись, тихо рассмеялся, глядя на его растерянность.

Глава 18

— Почти, Хельга, — улыбнулся я, галантно подталкивая её к дверям зала и пресекая любые попытки Игоря вклиниться в наш разговор. — Это наш старинный русский способ обработки информации: когда очень много слов, а дела мало. А наш комсорг просто очень переживает, что пока мы тут стоим, чай остынет.

Хельга весело рассмеялась, оценив иронию, а Игорь только обиженно засопел, пытаясь поудобнее перехватить чемоданы.

Мы вошли в малый зал, где уже царила атмосфера так называемого «социалистического гостеприимства»: накрахмаленные белые скатерти, тяжёлые фарфоровые чашки и вазочки с дефицитными конфетами «Мишка на севере». Светлана Андреевна, занявшая место во главе стола рядом с Майером-старшим, прищурилась и окинула нас взглядом — как мне показалось, не слишком доброжелательным.

— Ну наконец-то, — произнесла она мягко, но с ощутимой прохладой в голосе. — Алексей, Хельга, присаживайтесь. Мы как раз начали обсуждать завтрашний график. Запланирована большая обзорная экскурсия на автобусе по Москве, а после — торжественный вечер в горкоме.

Я учтиво отодвинул стул для Хельги — по правую руку от себя, — демонстративно не замечая Игоря, который всё ещё возился у вешалки с багажом. Майер-старший посмотрел на нас поверх очков и довольно хмыкнул: похоже, его вполне устраивало, что дочь быстро нашла общий язык с советским сверстником.

Я поймал на себе её взгляд — короткий, словно укол иголкой. Никонова была профессионалом до мозга костей, настоящей дочерью номенклатуры: лицо её оставалось безупречно вежливым, но я-то заметил, как сузились её глаза, когда Хельга, присаживаясь рядом, ненароком коснулась моего плеча.

«Опаньки, — пронеслось у меня в голове. — Кажется, я ступил на тонкий лёд».

Взгляд Светланы Андреевны выражал не просто недовольство начальника из-за нарушения протокола. В нём читалась чистая, концентрированная женская ревность, умело задрапированная под комсомольскую строгость. Для неё я был не просто «удачной находкой» или перспективным парнем из рабочей среды. Я был её личным открытием, её «проектом» — тем, на кого она уже успела положить глаз тогда, в закрытом кабинете, когда невольно задержала руку на моём бицепсе.

И тут вдруг появляется эта «фирменная» немка — молодая, шикарно одетая, с живым блеском в глазах — и без всяких согласований с «инстанциями»