Бабник: Назад в СССР 2 - Роман Фабров

Я стоял на крыльце, глядя вслед уезжающим немцам, и кожей чувствовал, как мою спину буквально прожигает взгляд Светланы Андреевны.

Обернувшись на этот взгляд, я увидел лишь её спину — она снова заходила в здание райкома. Выждав ровно три минуты — достаточно, чтобы не выглядеть суетливым мальчишкой, но и не заставлять Никонову ждать слишком долго, — я поднялся на второй этаж, миновал пустую приёмную (помощницы, видимо, всё ещё убирали зал после чаепития) и дважды коротко постучал в массивную дверь.

— Входите! — донёсся из-за двери резкий голос Светланы Андреевны. В кабинете было душно от густого аромата духов и табачного дыма. Никонова стояла у открытой форточки с тонкой сигаретой в руке — верный признак крайнего раздражения. В советских учреждениях женщинам-руководителям курить при подчинённых было не по чину, но сейчас она, видимо, плевать хотела на все приличия. Она медленно повернулась, окутанная сизым облаком, и окинула меня взглядом с головы до ног, словно видела впервые.

— Ну что, Алексей… — она сделала акцент на имени, выдохнув дым в потолок. — Нагулялся? Понравилась тебе гдэровская фройляйн? — с явным сарказмом спросила она, стряхивая пепел прямо в горшок с пыльным фикусом.

Я прикрыл дверь и остался стоять у порога, сохраняя на лице маску невозмутимого спокойствия.

— Как же так, Алексей? — голос ее дрогнул от сдерживаемого гнева. — Я поверила в твою порядочность, в твою комсомольскую сознательность, а ты что устроил на приёме?

— Светлана Андреевна, если вы по поводу Хельги… — начал я оправдываться, но она резко меня перебила.

— По поводу Хельги⁈ — словно фурия она сделала шаг ко мне, и её глаза полыхнули испепеляющим огнём. — Ты даже не понимаешь, что натворил! Этот переводчик из «конторы» уже через полчаса будет строчить отчёт о том, что какой-то комсомолец шептался на английском с дочерью главы делегации. Ты понимаешь, что я теперь под ударом из-за твоих… «шашней»?

Она подошла вплотную, и я снова почувствовал густой аромат «Climat», смешанный с едким запахом дорогого табака.

— А может, тебе просто захотелось выделиться? Почувствовать себя этаким «заграничным» мальчиком на фоне нашего Игоря? — она почти прошипела это мне в лицо. — Решил, раз я дала тебе карт-бланш, то тебе теперь всё дозволено? Что можешь безнаказанно подставлять меня перед иностранцами?

И вдруг она наотмашь влепила мне пощёчину. Удар вышел хлёстким и неловким: она задела кольцом мою губу, и та мгновенно лопнула. Я почувствовал солоноватый вкус, и через секунду тяжелые алые капли закапали на мою ослепительно белую сорочку.

Я впервые увидел настоящую панику в глазах этой железной леди. Светлана замерла, её рука, только что совершившая шлепок по моей физиономии, мелко дрожала. Она сама была до смерти напугана своей выходкой — в советской иерархии рукоприкладство было за гранью, это был «волчий билет» и позор для будущей карьеры, если инцидент выплывет наружу.

— Лёшенька… — выдохнула она, и её лицо из пунцового стало мертвенно-бледным.

Тут же Никонова бросилась ко мне. Достав кружевной, пахнущий лавандой платок, она дрожащими пальцами приложила его к моей губе.

— Больно? — еле дыша, спросила она, снизу вверх заглядывая мне в глаза. В этот момент она меньше всего походила на секретаря райкома. — Прости… Я не хотела… Я не знаю, что на меня нашло.

— Ну и методы воспитания кадров у вас в райкоме, Светлана Андреевна, — тихо произнёс я, глядя на неё сверху вниз.

Мои слова подействовали на неё словно детонатор. Она вдруг ринулась ко мне, обняла за шею и начала осыпать мои щеки и лоб быстрыми, судорожными поцелуями, приговаривая:

— Прости меня, Лёшенька… Прости, пожалуйста. Я не хотела… Я…

В общем-то, мне было не привыкать получать по лицу — что в той моей прошлой жизни, что в этой. Разбитая губа была такой мелочью по сравнению с тем, какую рыбу я сейчас подсек. Я почувствовал, что «фурия» окончательно сломалась, и, не теряя момента, приобнял её за талию, аккуратно притянув к себе.

Глаза Светланы Андреевны от такой дерзости полезли было на лоб, она судорожно вдохнула, но не отстранилась. Напротив — на мгновение она обмякла в моих руках. Но стоило моим ладоням соскользнуть с её талии ниже, на её весьма аппетитный зад, как в дверь деликатно, но настойчиво постучали.

«Сука… — выругался я про себя. — Такой момент испортили».

Мы отпрянули друг от друга за секунду до того, как дверь приоткрылась. Это оказалась та самая активная помощница Людмила. Она замерла на пороге, близоруко щурясь и стараясь не смотреть на тяжело дышащую Никонову, которая судорожно поправляла причёску у окна.

— Светлана Андреевна, извините… Я только доложить: в малом зале всё убрано, столы чистые, посуда сдана под расписку в буфет.

Я тоже отвернулся к окну, прижимая платок к губе, чтобы Людмила не заметила крови на сорочке и моей довольной улыбочки.

Когда Людмила, получив еще пару дежурных указаний, наконец прикрыла за собой дверь, в кабинете повисла густая, почти осязаемая тишина. Мы смотрели друг на друга, и то, что произошло здесь минуту назад, категорически не вписывалось ни в этикет партийной номенклатуры, ни в элементарные нормы поведения советского руководителя.

Я чувствовал, как внутри меня борется азартный игрок с холодным стратегом. Сначала мелькнула мысль «дожать» её прямо сейчас — надавить на чувство вины и предложить загладить инцидент в неформальной обстановке. Но я тут же осадил себя. Слишком рано. Такие, как Никонова, в момент слабости могут пойти на всё, но потом, опомнившись, уничтожат свидетеля своего позора.

Я решил включить благородство. Когда Светлана снова оказалась в моих объятиях, я не стал распускать руки. Напротив, я заглянул ей прямо в глаза и произнёс максимально твёрдым, мужским голосом:

— Инцидент исчерпан, Светлана Андреевна. Забудьте. Я признаю, что в чём-то перегнул палку с этой немкой и, возможно, получил по лицу заслуженно. Но очень надеюсь, что впредь мы будем решать разногласия как цивилизованные люди — сначала обсуждать, а уже потом… карать.

От этих слов Никонова окончательно «поплыла». Я видел, как в её глазах страх за карьеру сменяется чем-то совершенно иным. Ведь на кону стояло всё: врезать по лицу несовершеннолетнему школьнику — это политическое самоубийство. Даже её папаша в обкоме не смог бы замять такой скандал, если бы он выплеснулся за эти дубовые двери.

Она осторожно, почти благоговейно, погладила меня ладонью по щеке. В её взгляде я теперь читал не просто облегчение, а гремучую смесь любви,