Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

кровом. Он не выдал. Три года просидел в опале в дальней юрте, потерял табуны, но гостя не выдал. — Сейид поднял палец. — Запомни это, владыко, и передай кому сочтёшь нужным. Если Кара-Булат положил саблю к ногам твоего воеводы… он её больше не поднимет. Такие, как он, сдаются один раз.

Кирилл поблагодарил, продегустировал напоследок мёд, похвалил и начал прощаться. И уже у порога, когда монахи подавали владыке посох, сейид спросил…

— Скажи мне, друг мой, последнее. Мне показалось… Великая княгиня опирается на Строганова. Смотрит ему в рот, прости старику прямоту… и при этом до меня доходили слухи, что жену Строганова убили её именем. Или с её ведома. Как одно уживается с другим?

Кирилл стоял, опираясь на посох. Думал он недолго.

— Скажу так, — наконец произнёс он. — Не будь Строганова… и Казань по сей день стояла бы невзятой. Мир тебе, почтенный.

И ушёл.

Сейид вернулся к столику и долго сидел над остывшим шербетом. Ответ митрополита не отвечал ни на один из заданных вопросов. Владыка не сказал «слухи лгут». Владыка не сказал «княгиня чиста». Владыка сказал, что этот человек велик, и от него всё зависит…

По всему выходило, что Строганов митрополиту мешает. И ему, сейиду, только что дали это понять… аккуратно, не потратив ни одного лишнего слова. Вот только возникает вопрос, зачем ему дали это понять…

— «Выбрать сторону? Сделать грязную работу за митрополита, тем самым став его другом? — подумал сейид Мансур. — Нееет! Если этим двоим суждено сцепиться, то пусть волки грызутся между собой. А он посмотрит, насколько сильно ослабнет победивший, чтобы…»

* * *

Распутица пришла в срок. Дожди развезли дороги в кашу, а до морозов, по которым ляжет санный путь, оставалось ждать и ждать. Зато Волга была ещё жива… до ледостава недели три, может, четыре.

Я решил не искушать судьбу и идти в Нижний водой.

На казанских пристанях выбрали пять учанов*, лучших из того, что нашлось. Один, ханский, с помостом на корме, отвели для Марии Борисовны с Иваном. Остальные четыре под людей, коней и груз.

*(Учан — большое плоскодонное волжское судно с мачтой и вёслами, поднимало до двух тысяч пудов груза. Основная рабочая лошадка волжской торговли того времени.)

Неделю суда готовили. Конопатили и смолили борта, перетягивали снасти, шили заплаты на паруса, городили в трюмах денники для коней. Барс сходни невзлюбил с первого взгляда… заводили втроём, с мешком на морде, и жеребец потом полдня смотрел на меня как на предателя. Ветер, кобылка Ивы, взошла сама и ещё оглянулась на моего красавца с явным превосходством. К слову, тогда у меня появилась мысль свести этих лошадей и посмотреть какие жеребцы у них получатся. Но отложил этот момент на потом.

Серебро… ту долю, что шла в Москву, грузили ночью, в бочонках из-под мёда, и у трюма встал курмышский караул с наказом никого не пускать.

Со мной уходили домой Мария Борисовна с Иваном, митрополит, Григорий, Семён, Ратмир, Ива и Пронский. Также Ильдар, при Иване, куда ж теперь без него. Холмский и Ярослав оставались в Казани до холодов, помогать Якову Бледному ставить наместничье дело… гости они были, скажем так, уважаемые, и оба понимали, что честнее отработать опалу здесь, чем везти её с собой в Москву. Ярослав на прощание стиснул меня так, что хрустнули рёбра.

— Детей поцелуй, — сказал он. — Всех и моего… моего тоже.

— Поцелую, — пообещал я.

Отчалили утром, после молебна. Соборный поп кропил борта, народ на пристани крестился, казанцы смотрели молча. Город отдалялся… с незаделанным проломом в стене, с моим гарнизоном на башнях, с московскими законами… Я смотрел на него, пока не скрылся за поворотом, и думал, что вернусь сюда не скоро.

И слава Богу.

Ветер нам достался попутный, паруса тянули честно, но течение сжирало половину их труда, и гребцы не разгибались от зари до зари. На перекатах дважды садились на мель… приходилось стаскивать шестами. На ночь приставали к берегу, выставляли караулы, жгли костры.

На третий день зарядил осенний дождь. Я полдня простоял на палубе, разбираясь с перекошенным реем, промок до исподнего… и к ночи меня заломило. К утру у меня появился сильный кашель. Диагноз я себе поставил сам, благо дело нехитрое… бронхит. Жар у меня был, но не большой. Лёгкие чистые… пока чистые. В этом мире и в этом климате «пока» слово ключевое.

Лечился липовым цветом, сушёной малиной, мёдом и ивовым отваром. Ива носила мне это пойло каждые два часа и стояла над душой, пока я не выпивал до дна… Мария Борисовна тоже дважды заходила. Было видно, что беспокоилась.

В итоге день я провалялся под тремя шкурами, пропотел насквозь… и отпустило. Кашель ещё цеплялся, но жар ушёл, и на палубу я вышел на своих ногах.

А еще через день я уже гонял на палубе Ивана с Ильдаром деревянными саблями. Ильдар дрался по-татарски… с обманными уходами вбок. Иван же по-нашему, от строя и от щита. Друг об друга они учились быстрее, чем от любого дядьки, и я старался почаще ставить их в пару. Тем более у Ивана появился кто-то его лет в окружении.

Ива не в счёт. Она девушка, а они, как правило, умнеют быстрее мужчин.

На седьмой день по правому берегу пошли знакомые кручи, и за поворотом открылся Нижний.

Город нас ждал… гонцов вперёд мы слали исправно. И там, увидев нас, загудели колокола, у Дятловых гор пристань чернела от народа, над воротами рядом с княжьим стягом Бледных подняли московский. Учаны подходили к причалам под рёв толпы, и я стоял у борта, выглядывая среди голов одну-единственную, маленькую.

— ПАПА-А-А!

Я услышал её раньше, чем увидел. Анфиса вывернулась из рук Нувы, промчалась по мосткам, распугивая солидных бородатых мужей, и прыгнула с разбега, ничуть не сомневаясь, что поймают. Я поймал и сильно прижал к себе…

На моих глазах появились слёзы, которые я постарался скрыть.

— Ты долго! — с укором сказала она.

— Прости, Анфиса, — поставил я её и опустился на колени. — Прости, что меня так долго не было рядом.

— Папа… мама…

— Я знаю, — ещё сильнее обнял я дочь.

И пусть Алёна была Анфисе не родной, но девочка этого не знала. Ведь мама это не всегда, кто родила, а ведь ещё и кто воспитала.

Потом подошли остальные. Князь Андрей Фёдорович… постаревший, с