Создатели монстров - Рональд Гросс

и этот «вулкан», затем стал оказывать комиссии соответствующие знаки уважения. Ему не удалось довести до конца весь обряд – разъяренный сверхгерманец Кноббе бросился на него с хлыстом и при третьем поклоне сшиб его с ног.

– Пока что разумнее всего будет оставить в живых этого смерда, – миролюбиво изрек председатель комиссии, сверхгерманец Фогельман.

– Экая падаль! Вдвойне паршивый полукровок! Он оскорбил мою честь! Мою святую честь! – Кноббе заскрежетал зубами, затем наступила торжественная тишина. Огромные тела выкормков начали снова дергаться и напрягаться.

– Удивительно! – бросил Фогельман и пощупал одну из девушек. – Клянусь Вотаном[15] и Папой, а тут есть за что ухватиться!

Господин с отвисшим животом причмокнул и ущипнул мягкое мясо.

В это время Кирилейзон приводил Цюллингера в чувство нашатырным спиртом.

– Простите, ваши милости, – растерянно лепетал тайный советничек, – я не виноват. Пробудившиеся половые инстинкты! На крыше! Носилки! Узел из рук и ног!.. Операция должна быть произведена как можно скорее…

Тут явился отряд слуг и унес покрытых ссадинами и шишками полубесчувственных питомцев. Кноббе взволнованно бегал взад и вперед.

– Торопитесь же, вы, свиньи! Скоро ли вы перенесете все двадцать штук?

– Восемнадцать, ваши милости. Больше там нет!

– Цюллингер, двоих не хватает! – бросил с убийственным взглядом Кноббе.

Цумбрех, бывший какое-то время генеральным прокурором, устремил острый взгляд во все углы. Никакая тайна не могла укрыться от этих крысиных глаз.

– Посмотрите там! – И он указал пальцем на кучу подозрительно сложенных мешков для соломы. Под этими мешками, действительно, была найдена недостающая парочка, спавшая в тесном объятии. Испытательная комиссия сумела сохранить самую степенную серьезность. Шприц с углекислотой еще раз исполнил свое назначение.

– Стоп, – что-то обдумывая, сказал Цумбрех слугам, собравшимся и эту последнюю пару унести. – Господа, – обратился он к комиссии, – тут возникает некоторое затруднение. Подумайте: наш трижды священный закон защищает всякую зарождающуюся жизнь. Здесь ведь могла зародиться жизнь, следовательно, эту женщину нельзя подвергнуть влиянию рентгеновских лучей.

– Результатов следует ожидать с нетерпением, – также с научной точки зрения заметил Кирилейзон. – Цюллингер, подвергните этого выкормка одурению, не прибегая, однако, к рентгеновским лучам. Затем следите за дальнейшим; можете использовать искусственного человека для своей пакостной кухни. – После этого решения все общество отправилось в рентгеновскую комнату.

Изольда и Герлинда, опьяненные этим увеселительным зрелищем, воспользовались уходом комиссии, чтобы убраться восвояси из своего тайника.

– Ах! – вздыхала Герлинда.

– Если бы только этот глупый Цюллингер не торчал там все время и не загораживал обзор! – жаловалась Изольда.

В рентгеновском кабинете все девятнадцать выкормков были подвергнуты краткому, но чрезвычайно интенсивному воздействию лучей, навсегда изгнавших из них все скотские инстинкты. Программа, однако, была испорчена, так как вышеупомянутый акт должен был состояться в самом конце испытания, одновременно с актом одурения.

Как бы там ни было, а выкормкам все-таки нужно было дать отдохнуть.

Комиссия утешилась завтраком, продлившимся до самого вечера.

На следующее утро все пошло как по маслу. Все девятнадцать выкормков были снова кротки и послушны. Цюллингер стоял, приготовившись к операции одурения, и странно было видеть, как после этой процедуры по светлым лицам несчастных созданий пробегала тень, а их большие глаза делались стеклянными и бессмысленными.

Цюллингер правильно рассчитал дозу. Весь выводок был великолепно приспособлен к работе.

Теперь могла начаться массовая фабрикация. Кноббе охотно сохранил бы за собой монополию, но можно было предвидеть, что ему не удастся выполнить всех заказов, так что он продал патент за баснословную сумму нескольким другим заводчикам.

Глава 4

Сверхгерманцы, несмотря на испорченное испытательное утро, были все же весьма признательны Цюллингеру и даже назначили его тайным обер-советничком по вопросам одурения. Поговаривали также о чине «случника выкормков», но этому из нравственных соображений воспротивилось духовенство, так что стал Цюллингер ведать питанием и одурением питомцев. Он же подвергал их и действию рентгеновских лучей.

Он делал вид, что всякая работа ему нипочем, и придумывал затруднения из разряда таких, какие уже, собственно, были давно преодолены. Пока его обязанности не отнимали у него особенно много времени. Но он не сидел сложа руки и использовал свободные часы для опытов вроде тех, какими некогда занимался царь Митридат. Он искал средство против одуряющего эффекта какодилата. При этом в целях предосторожности объектом для своих опытов взял не самого себя, а воспользовался для этого выкормком-самкой, за которой ему было поручено присматривать.

– Вот, девочки, – сказал он Фекле и Стефании, – вот вам вместо бедной умершей Иды!

Его двоюродные сестры ахали и заклинали его всеми святыми избавить их от такого общества. Фекла особенно боялась этого безобидного существа, носившего гордую кличку Гера и обнаруживающего несомненные признаки беременности.

– Арнольд, убери это злое животное! – заклинала она двоюродного брата, но Арнольд, сославшись на правительственное распоряжение, оставил Геру у себя. Стефания вскоре примирилась с ее обществом. Фекла же продолжала упрямиться и в страхе проливала обильные слезы. Впрочем, она не теряла надежды избавиться от присутствия «чудовища» – Гера часто болела и порой была близка к смерти. Это случалось с ней, когда Цюллингер впрыскивал ей особо сильную дозу предполагаемого противоядия, но всякий раз Гера выздоравливала. Ее организм обладал запасом выносливости низших животных, и она могла выдержать больше, нежели дюжина нормальных людей.

Цюллингер не принадлежал к числу тех, кого обескураживают первые блины комом. Каждый раз, начиная утрачивать веру в собственный научный гений, он вспоминал судьбу своего коллеги Доттервейха.

– Доттервейх! – говорил он тогда себе. – Ты, вызывая жизнь из мертвой материи, получил в благодарность прививку самого черного непонимания. Мне не была бы дорога жизнь моих искусственных созданий, если бы я мог с их помощью найти мертвую материю противоядия. – Он понимал, что, как только перестанет быть необходимым, духовенство будет судить и его за святотатство.

Однажды Цюллингер вышел в глубоких думах из рентгеновского кабинета, в котором только что подвергнул влиянию лучей одного из выкормков, и направился в свою рабочую комнату, помещавшуюся теперь возле самой заводской кухни. В кухне стояла Гера и чистила огромные котлы.

– Гера! – окликнул он ее, намереваясь вспрыснуть ей еще не испробованную жидкость.

– Слушаюсь! – ответила Гера почти со стоном – от непривычки произносить слова.

– Гера?

– Слушаюсь!

– Гера говорит!

Пара жалких слов обрадовала Цюллингера выше меры. До сих пор она умела только хрюкать: с ней явно произошло значительное просветление! Чтобы выразить радость, он воспользовался излюбленной сверхгерманской формулой:

– Слава и победа!

– Шалава и обеда! – повторила Гера с трудом.

– Нет, не так. Слава и победа!

– Господин Цюу-уллингер! – протянула за его спиной дочь Кноббе Изольда и отчего-то заливисто захихикала.

– Что угодно уважаемой барышне? – чопорно спросил ученый и поклонился куда