Волкодав 2 - Аристарх Риддер

надёжно защищает право местных граждан убивать друг друга цивилизованным способом, а не как дикари, кухонными ножичками. Но вот ассортимент и количество этих самых стволов… Тут их были сотни, хотя, пожалуй, что даже и не сотни, а тысячи. И если я сейчас и грешу против истины, то очень и очень ненамного. Оружия здесь было столько, что хватило бы вооружить гарнизон небольшого городка вместе с полицией, армией и национальной гвардией. Да ещё и осталось бы на ближайший резерв.

Плюс, помимо самого оружия? и это, пожалуй, было даже интереснее, этот дворец был ещё и обильно украшен картинами и фотографиями. Само убивающее великолепие размещалось на десятках стендов, потолки здесь были очень и очень приличной высоты, так что место на стенах под живопись оставалось с избытком. Притом на всех этих полотнах были изображены представители одной фамилии. И вот тут я готов был дать сто процентов, что это либо серия, либо целенаправленный заказ — похожие сюжеты у разных художников. Присмотревшись, я понял, что манера всё-таки разная, а вот сюжеты практически одинаковые. На каждой из картин приблизительно один и тот же мужик героически помирал.

Но не картинами едиными. Под полотнами, на узких полках за стеклом, лежало кое-что и поподлиннее — то, чем этих Смитов убивали, или то, что они сами притащили домой, прежде чем на очередной войне и остаться. Семья гибла, реликвии копились, и за полтора века набрался целый домашний иконостас из того, от чего они умирали. К чужому железу я, чего греха таить, неравнодушен, так что вдоль ряда пошёл уже не как зевака, а как оценщик.

Начиналось всё с картины, события которой датированы 1777 годом. Война за независимость: героический американский доброволец умирает на руках товарищей, а на заднем плане — явно злые британцы. Затем небольшой прыжок во времени, и тут тоже конец восемнадцатого века — Северо-Западная война против индейской конфедерации. И всё тот же мужик, но уже в чём-то похожем на форму, умирает на руках боевых товарищей, а фоном — явно злые индейцы. Под этими двумя за стеклом лежал британский кремнёвый Brown Bess, длинный, мне по плечо, с прикладом, побитым так, что им явно не только стреляли. Трофей с того добровольца, понятно, не задался — добровольца как раз и закололи, — а вот добыча в обратную сторону вышла. Кто кого, в общем, ещё вопрос.

Снова прыжок во времени, и вот уже опять британцы. И снова его убили. А тут ещё и Капитолий горит — яркая получилась картина. Подпись поясняла, что это Вашингтон. Затем мы перемещаемся вперёд лет на десять — Война Чёрного Ястреба. Снова злые индейцы убили этого путешественника во времени, только здесь герой сменил род войск: если в предыдущих трёх войнах он героически защищал отчизну в пехоте, то тут уже пересел в кавалерию. Через пару лет его подстрелили, когда он тоже шёл в атаку, но уже на коне. Потом то же самое проделали мексиканцы, затем апачи.

Какой-то плюрализм творился в его чудо-богатырской голове, потому что сразу несколько раз его убивали что южане, что северяне. Вот он героически сражён под Атлантой, а вот где-то на Среднем Западе — уже поменяв сторону. А уж в битве при Геттисберге этого героя убили аж три раза: один раз за Конфедерацию и ещё дважды за Союз. Даже интересно, как так получается. И вот тут под картинами было самое чудное. В одной длинной витрине, бок о бок, под общим стеклом лежали два мундира: синий и серый. Оба со своими дырками, оба со своими тёмными разводами, которые с годами становятся из бурых почти чёрными, и которые ни одна стирка уже не возьмёт. Чья пуля чей мундир пробила — поди теперь разбери, может, и братнина. Семья положила своих по обе стороны, а после собрала их в один шкаф, под одно стекло, и помирила хотя бы так, посмертно. На фоне этого витринного перемирия моё ехидство насчёт «трёх раз» как-то само собой и скисло.

Ну а затем, воскреснув, оказался он на Кубе, во время Американо-испанской войны, — и, надо же, снова погиб. Как, впрочем, и в Китае пару лет спустя. На этом картины закончились и пошли фотографии. Оккупация Гаити — вот он в окружении сослуживцев. Затем, через год, Доминиканская Республика. Затем Первая мировая: чудо-воин снова в пехоте, всё в том же Мёз-Аргонне. Тут уже пошли вещи поновее и поузнаваемее: трофейный германский Gewehr 98, чужой плоский штык, а под самой мёзаргоннской фотографией — прострелянный навылет немецкий Stahlhelm, и дырка во лбу была такая аккуратная, что я невольно прикинул калибр. Профессия, будь она неладна. Всякую мелочь между этими вехами — чьи-то сабли с переломленными у пяты клинками, испанский Mauser с Кубы, что-то китайское и кривое с боксёрской заварухи — я уже смазал одним взглядом, потому что разглядывать каждую железку можно было до закрытия.

Хотя нет — уже ближе к стойкам продавцов, там, где в этом дворце стояли кассы, я увидел ещё одну фотографию. Ну надо же: на текущий момент боевой путь этого воина заканчивался в Архангельске. И, в отличие от предыдущих фотографий, здесь его опять убили. И вот под этой, последней, не было ни витрины, ни полки, ни единой железки. Только сама карточка в траурной рамке. С того, кого убивают в последний день у трапа, домой привозят фотографию, а не трофей. Свежая смерть — единственная во всём ряду, которой нечем было похвастать. В некотором роде символично. из всех войн и кампаний до этого США вышли с прямым прибытком, как и этот магазин кладбище, а Архангельск по сути ничего не дал. Хотя это конечно как посмотреть… может так?

— Что, мистер? — раздался сзади молодой женский голос. — Любуетесь на галерею идиотизма моих героических предков и нынешних родственничков?

Я обернулся и увидел перед собой невысокую и, как это говорят, ладно скроенную девушку. С одной стороны, вроде бы и миниатюрную, но при этом правильную в нужных местах — с такой приятно находиться рядом любому мужчине. И что характерно, её безусловно красивое лицо чем-то напоминало вот этого самого путешественника во времени.

— Дженни Смит, — представилась она и повела рукой вдоль всей галереи. — Мои безвременно почившие родственники, аж с позапрошлого века. Видите: как эта страна появилась, так Смиты, шагая стройными рядами и только меняя форму, принялись её защищать и умирать за неё. Вот как будто бы родовое проклятие. Ни