Волкодав 2 - Аристарх Риддер

губы серые, а из-под чепчика по виску текла кровь, разбавленная водой до розового. Очки съехали и болтались на ремешке, так что я сорвал их, запрокинул ей голову и вычистил пальцем рот. Потом положил ладонь на грудину, вторую сверху, и пошёл: тридцать нажатий, два вдоха, тридцать, два. Под руками что-то подавалось не так, как надо, слева, похоже, треснуло ребро, а может, и не одно, но об этом будем думать потом, потому что сломанное ребро — это жизнь, а несломанное у утопленницы — это уже статистика. Тридцать. Два. Дорога наверху молчала, и слава богу, что молчала: объяснять случайному фермеру, что именно я делаю с бесчувственной барышней на берегу, было бы сейчас решительно некогда.

На третьем круге она дёрнулась, выгнулась и выдала воду. Я повернул её на бок, и она кашляла, давилась, снова кашляла, и это был самый приятный звук, который я слышал за весь день, включая пение хадсоновского мотора. Задышала. Хрипло, рвано, но сама.

Глаза открылись на пару секунд. Мутные, без единой мысли, они проехали по мне, не зацепившись, и закрылись обратно. Ну и правильно. Поговорим потом, если будет о чем.

Дальше пошла арифметика, которую я знал не из книжек. Вода ледяная, и как ни дико это звучит, ледяная вода была сейчас единственным, что сыграло за неё: холод бережёт голову, это я видел своими глазами на другой реке и в другой жизни. Но тот же холод её и добьёт, если оставить её в мокром. Я стащил с неё то, что осталось от пальто, свитер отжимать было некогда, завернул её в свой сухой пиджак, сверху в пальто, подхватил на руки и потащил вверх по откосу.

Весила она со всей водой в одежде как хороший станковый пулемёт со станком. Откос был глинистый, ноги ехали, дыхание к середине подъёма стало как в семнадцатом году под Верденом. Наверху я уложил её на заднее сиденье, достал из багажника плед, укутал поверх пальто по самый нос. Разбитый мотоциклостался лежать внизу, у сваи, наполовину в воде, и о нём пусть болит голова у страховой компании. Я сел за руль мокрый по грудь, с ледяной рубахой на спине, завёл мотор и только тут заметил, что у меня стучат зубы.

* * *

Вот теперь мы с Хадсоном погоняли по-настоящему.

До Каламазу было миль пятнадцать, сумерки уже сползали на поля, и все семьдесят шесть лошадей, за которых я платил как за задел на будущее, наконец отрабатывали своё жалованье. Машину я гнал так, как гравий в принципе позволяет гнать, срезая по внутренней кромке повороты и распугивая гудком редких встречных, и каждые полминуты косился в зеркало на свёрток из пледа. Свёрток дышал. Хрипло, с бульканьем, но дышал, и пока он дышал, всё остальное было делом решаемым.

Смешно, между прочим, вышло: единственная настоящая гонка за весь день, и мисс Морган в ней таки участвовала, только уже без сознания и на моём заднем сиденье. Знала бы, оценила бы иронию. Хотя нет, вот она бы как раз и не оценила.

Городок начался огнями и запахом угольного дыма, и на окраине я сбавил, потому что въезжать в незнакомый город с пассажиркой в таком состоянии и собрать по дороге местного констебля было бы совсем не с руки. Дорогу до больницы мне показал мальчишка у бакалейной лавки, показал за десять центов и с таким восторгом косясь на заляпанный грязью седан, как будто к нему прикатил сам Барни Олдфилд. Больница называлась Борджесс, была она католическая, при сёстрах, и светилась в ноябрьской темноте всеми окнами первого этажа, что я счёл добрым знаком: не спят.

* * *

Приняли её быстро, надо отдать им должное. Дежурная сестра, монахиня с лицом человека, которого в этой жизни уже ничем не удивишь, только глянула на свёрток у меня на руках и, ни о чём не спрашивая, покатила навстречу каталку, а через минуту вышел и врач, немолодой, в халате поверх жилета, с закатанными рукавами человека, которого выдернули не из кабинета, а от работы.

Доложил я ему по-военному, коротко: упала с мостом в реку у Гэйлсберга, в воде пробыла минуты три или четыре, когда вытащил, не дышала, воду из неё выгнал, дышит сама минут сорок, в сознание приходила на секунды. Слева, похоже, рёбра, голова разбита, и ключица мне тоже не нравится. И переохлаждение, понятно, само собой.

Врач посмотрел на меня поверх очков тем особенным взглядом, каким смотрят на человека, который говорит слишком складно для случайного прохожего.

— Выгнали воду, — повторил он. — Вы врач?

— Я воевал.

Он хмыкнул, кивнул и ушёл за каталкой, бросив сестре что-то насчёт грелок и камфары, а я остался в приёмной, с которой стекала вода в два ручья: один с меня, другой с того, что осталось от её кожаного пальто, которое я зачем-то приволок с собой. Впрочем, не зачем-то: во внутреннем кармане пальто нашлись её бумаги, размокшие, но читаемые, и среди них картонка с типографской шапкой National Woman’s Party, из которой следовало, что мисс Морган держала путь в Чикаго, на какое-то их собрание. Стало быть, не просто каталась а ехала по делу, по своему, суфражистскому, и дорога у нас с ней была одна до самого конца. Хорошо, что не в том смысле, в каком могло получиться.

Дальше пошла бухгалтерия. Пострадавшую записали с моих слов: мисс Кэтрин Морган, город Детройт, дочь федерального судьи Моргана. На слове «судья» сестра за конторкой подняла глаза, и я это отметил: до утра мисс Морган будет лежать не в общей палате. Я попросил немедленно, прямо сейчас, дать телеграмму судье Моргану в Детройт, продиктовал текст в десять слов и выложил на конторку полсотни долларов депозита, сумму, за которую здешняя сиделка горбатится месяца полтора, так что вопрос ухода можно было считать закрытым. Остальные счета, сказал я, покроет судья. Своё имя я оставил в книге, куда его всё равно вписали бы с моих же документов: Роберт Фуллер, Детройт, проездом. Полиции, если ей будет интересно, мотоцикл лежит в реке у моста за Гэйлсбергом, у второй сваи, и пусть забирает как улику по делу о сломанных перилах.

Сидеть у койки и ждать, пока она очнётся, я не собирался. ЗАчем? Кто она мне? Да и у меня дела по важнее чем изображать рыцаря у кровати спасенной принцессы.

Уже в дверях сестра, та самая, с невозмутимым лицом, всё-таки не удержалась:

— А что сказать