Волкодав 2 - Аристарх Риддер

— Ну как? Как положено. Осмотрели коллектор, прошли по нему, всё задокументировали, опросили служащих, составили опись. У них на этот счёт отдельная процедура, мистер Фуллер. В Чикаго часто грабят банки, ваш случай не уникален.

— А что охрана?

— А что охрана. — Мистер Паркер помолчал. — К сожалению, тут надо признать, что, хоть я и говорю про наши процедуры и систему, здесь система дала сбой. Охрана тоже ничего не слышала, хотя, по идее, должна была. Но я бы не стал говорить, что кто-то из наших парней тут причастен, ничего такого не обнаружили. Хотя вам, как агенту Бюро, по этому вопросу всё же лучше обратиться к детективу-сержанту Костелло. Он ведёт дело и, думаю, изложит вам всё лучше моего.

— Костелло. Обязательно, спасибо за помощь, мистер Паркер. Прямо сейчас к нему и направлюсь.

— Ну подождите, подождите. — Он поднял руку. — Прямо сейчас, не думаю, что вы к нему отправитесь.

— Это почему? — удивился я.

— О таких вещах лучше говорить в кабинете. Пойдёмте.

Через несколько минут мы снова были в кабинете, и, после того как я с комфортом разместился в кресле для посетителей, а в руке у меня оказалась кружка ароматного кофе, мистер Паркер сделал мне сюрприз, и сюрприз приятный.

— Вскрытие ячейки вашего отца принесло определённые убытки, и убытки эти в вашем случае покрыты. Содержимое было застраховано отдельно, не банком, а личным полисом, который ваш отец оформил сам, буквально за неделю до смерти.

— Вот как. И на какую сумму?

— Семьдесят пять тысяч долларов, мистер Фуллер.

Ну ни хрена ж себе, присвистнул я про себя. Семьдесят пять тысяч. И что характерно, в завещании об этом не было ни слова. А ведь это много. Не просто много — неприлично много. Это столько, что рабочий у Форда горбатился бы всю жизнь, пройдя путь от подмастерья до могилы, и не собрал бы. И вот на эти деньги отец застраховал отдельным полисом какую-то ячейку, о которой я слыхом не слыхивал, а нутром чую, что это самое «что-то» его и маму в результате и убило.

— А что с выплатой?

— В процессе. Бумаги в работе, но спешу вас заверить, что дело близится к концу, и очень скоро вы, как наследник, их получите.

Уже поднявшись и пожимая мне руку у двери, мистер Паркер сказал ещё одно, и, судя по всему, сказал искренне.

— Я искренне сожалею о вашем отце, мистер Фуллер. Он был человеком редкой порядочности, и при этом настоящим адвокатом, а такое сочетание встречается нечасто. Мы ведь с ним были добрыми знакомыми, — поправился он, — и это всегда меня удивляло. Может быть, эта его порядочность вашему отцу даже мешала. Но, как бы то ни было, для меня было честью знать его и называть своим другом. Примите ещё раз мои соболезнования.

— Спасибо, мистер Паркер, — с чувством ответил я. — Я это ценю.

Попрощавшись с управляющим, я вышел на улицу, поднял воротник пальто и решил до полицейского участка, где работал этот Костелло, пройтись пешком. Благо что здесь и вправду было недалеко.

Глава 21

Я припарковался на самом краю незримой границы, что отделяла Полонию, маленькую Польшу в Чикаго, от остального города. Само собой, граница эта была незримая: никакой вывески, знака, указателя да и просто особенных отличий в архитектуре не было. Просто дальше шли улицы, где жили поляки, и польские вывески главенствовали над английскими.

Обычно последствия ранения никак не ощущались, но иногда, кто его знает отчего — то ли от погоды, то ли от ещё каких причин, — боль простреливала и унималась как раз-таки от прогулки. Так что стоило пройтись хотя бы для профилактики. Ну и, само собой, нужно было почувствовать этот район, понять его. Всё-таки очень скоро, благодаря мне, здесь будет громко по-настоящему. Да и, как ни крути, я всё-таки агент Бюро, и понимание, что такое польский Чикаго, лишним не будет. Поэтому да, я шёл, смотрел, слушал, практически читал этот город.

Улица шла наискось через ровную чикагскую клетку, будто её прочертили тут раньше, чем начали строить город по этому квадратному плану. За спиной остался деловой центр, и его небоскрёбы на отдалении уже не давили, а стояли скалами или горами, которые не более чем предмет местности.

Полония, маленькая Польша, в которую я входил, по сравнению с парадным Чикаго была и вправду маленькой. Небоскрёбы, промышленные здания — всё это осталось где-то там, за границами. А здесь вроде как даже тихо, и запахи другие. И вот эта латиница, как будто принятая поляками назло москалям, вот этот их дурацкий гонор, из которого они как будто всё и делают. Вот это самое «назло маме отморожу уши».

Ведь польский язык, если разобраться, очень шипящий, очень удобный как раз-таки для кириллицы. Все эти «ж», «ш», «щ» — такие простые для нашего русского уха, такие привычные для польского, и такие катастрофически ужасные, нагромождённые в польской письменной речи: то, что у нас кодируется одной буквой, у них, у надменных панов, этих потомков сарматов, пишется тремя, четырьмя, пятью буквами. Вот действительно — назло маме отморожу уши, и главное, чтобы не как у москалей. Да, понятное дело, что это брюзжание, да, они всегда писали этой латиницей, но ощущение именно такое.

Вокруг пахло горячим хлебом, пивом, кислой капустой — как будто это маленькая Германия, а не маленькая Польша, — и чем-то жареным. Женщины, а может, даже и бабы в платках спешили по своим делам, нагружённые, как самые настоящие волы: сумки, коробки, баулы, у некоторых даже тележки. Как будто они все где-то отоварились, само собой, дефицитом, и теперь спешат, спешат, спешат. Мужики явно после смены стояли кучками и перекидывались словами на польском. Я через два на третье вылавливал что-то знакомое, можно даже сказать родное, ну а вот это третье слово — уже их, отдельное, польское.

Нет-нет да и прислушивался я к этим разговорам, к слову сказать, самым обычным. У Марика машина сломалась, от Якуба жена ушла, пан Станислав уезжает, а вот вроде как на фабрике будет стачка, а на углу сварили хорошее пиво. Мысленно я ухмылялся. Всё это одна большая деревня в городе на два с лишним миллиона