Волкодав 2 - Аристарх Риддер

— Скажите, что проезжий, — сказал я. — Остальное ей расскажет отец.

И вышел в ноябрьскую темень, к своей машине, от которой шёл пар, как от загнанной лошади.

* * *

Глава 20

Из Каламазу, последнего относительно приличного крупного города на моём пути в Чикаго, я выехал затемно, часов около четырёх, с тем расчётом, чтобы попасть в город в разгар рабочего дня и, прежде чем браться за главный пункт всей моей чикагской программы, сначала заскочить в банк — тот самый, где у отца Роба лежала ячейка, которую вместе с несколькими другими вскрыли буквально за пару дней до того, как оригинальный Роберт Фуллер испарился, а на его месте появился я.

Первые часы прошли в темноте, а с рассветом дорога принялась баловать меня разнообразием, и я, катя на запад, отчего-то всё думал о Меченом, о Михаил Сергеече Горбачёве. Юго-запад Мичигана оказался самым настоящим садом, землёй фруктов и винограда, причём виноградников здесь было и вправду очень много, и даже сейчас, в ноябре, когда всё стояло голое и прибранное на зиму, по крепким дворам да хозяйству было видно, что люди тут не бедствуют. А мысли о Горбачёве пришли мне в голову потому, что вот-вот уже подписанные бумаги пойдут в ход и в свои права вступит один из самых идиотских законов в истории, если не всего человечества, то этой страны уж точно: Его Величество Сухой Закон.

Ведь когда у нас решили устроить нечто похожее, вся эта красота, виноградники да и часть фруктовых садов, пошла под топор, и результат известен. Нет, я не стану утверждать, будто антиалкогольная кампания Горбачёва в одиночку стала могильщиком Советского Союза, но, как говорится, всякое лыко в строку, и кто его знает, как оно обернулось бы, снижай мы потребление нормальными способами, а не нашим любимым — тащить и не пущать.

Этой стране, впрочем, в ближайшие годы тоже достанется, и достанется крепко. Не думаю, правда, что здесь возьмутся вырубать виноградники: до такого маразма тут по идее не опустятся. Но что западный Мичиган от этой затеи тряхнёт, и тряхнёт основательно, сомнений у меня не было, так что здешние шпалеры доживали, судя по всему, свои последние спокойные деньки.

Ближе к полудню пейзаж сменился, сады с виноградниками пошли на убыль, и я оказался в Индиане, причём дорога, что любопытно, испортилась резко: стоило пересечь границу штата, как скорость тут же упала. Вместо привычных тридцати пяти, а местами и всех сорока пяти миль в час я поплёлся на двадцати пяти, дай бог на тридцати, а там дорога и вовсе превратилась в сплошной песок. Шла она вдоль южного берега озера, и дюнный песок обратил приличную мичиганскую дорогу в самую настоящую грунтовку — пусть хорошо накатанную, но грунтовку.

Даже странно: по сути ведь это межштатная трасса, дорога из мировой столицы автомобилестроения прямо в Чикаго, а под колёсами тянется этакое. Но дело, скорее всего, в самой Индиане. В Мичигане автомобильные короли, понятно, следят, чтобы с дорогами был порядок: машинам ведь надо где-то ездить. В Иллинойсе, я так думаю, тоже всё в порядке — денег в будущей гангстерской столице хватает. А тут самая настоящая провинция.

И города Гэри, Уайтинг, Хаммонд, при всём их промышленном размахе, оказались дороге под стать. Вроде бы и Стандард Ойл тут, и сталь льют, а общее впечатление всё это оставило у меня очень и очень странное — будто угодил я в лучшие традиции советских всесоюзных строек, где сперва в чистом поле поднимают завод, а уж вокруг него, по остаточному принципу, город. И вот этот принцип, при котором цеха — главное, а рабочие как-нибудь потом, резко контрастировал со всем, что я думал о Соединённых Штатах. Понятное дело, на дворе всего лишь тысяча девятьсот девятнадцатый, но реальность, как оно обычно и бывает, оказалась куда приземлённее моих фантазий, а заодно, что приятно, и куда интереснее.

Граница с Иллинойсом прошла так же незаметно, как перед тем мичиганская, разве что в обратную сторону: за Хаммондом дорога вдруг вспомнила, что она всё-таки дорога, под колёсами снова легло что-то твёрдое, и я поневоле повеселел. Радость, правда, вышла недолгой, потому что Саут-Чикаго, куда я въехал, оказался прямым продолжением всё того же Калюмета, только теперь на иллинойсской земле: те же заводские заборы, те же трубы, те же сталелитейные дворы, что дымили тут над озером ничуть не скромнее гэрских.

А потом заводы наконец отступили, пошёл нескончаемый жилой Саут-Сайд, улица за улицей одинаковых домишек, и на смену угольной гари да нефтяному чаду явился дух совсем иного рода, который в этом городе не спутаешь ни с чем: запахло бойнями. Знаменитые чикагские скотобойни, свинобойня и мясник на весь белый свет, гнали свой запах на много миль вокруг, деться от него было решительно некуда, и я, катя мимо, невольно припомнил, что читал про здешние порядки ещё в той, прежней жизни, и порадовался, что еду мимо, а не тружусь внутри.

За бойнями Саут-Сайд стал понемногу обрастать настоящим городом: дома пошли выше и солиднее, толчея на улицах загустела, и впереди, за путаницей путей и мостов, встал наконец сам Чикаго — тот самый, с чёрными коробками небоскрёбов, которые при дневном свете смотрелись не так нагло, как смотрелись бы в темноте, но всё равно внушительно. К центру я пробивался в общем городском потоке, где трамваи, грузовики, извозчики, редкие ещё конные фургоны и такие же, как я, замученные дорогой машины перли, гудели и толкались, никуда особо не спеша, так что по каменным улицам я полз едва ли быстрее, чем давеча по индианскому песку, зато уже без всякого риска засесть.

К банку я, впрочем, соваться сразу не стал. Время подходило к обеду, с раннего утра я ничего не ел, как-то аппетита не было, а теперь он не просто появился, а стал зверским.

Являться на деловой разговор голодным и злым — последнее дело, тем более что и торопиться было особо некуда: рабочий день в разгаре, банк до вечера никуда не денется. Приткнув Хадсон неподалёку от нужного мне угла Ла-Саль и Адамс, я прошёлся немного по Адамс-стрит и почти сразу набрёл на то, что искал: приземистое немецкое заведение с чьей-то фамилией на вывеске, из-за дверей которого тянуло жареным.

Внутри было ровно то, что я и ожидал: тёмное дерево, латунь, крепкий дух пива, табака и жареного мяса, вышколенные