Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Я никогда не собирался и не хотел учить польский, да и не учил его. А вот поди ж ты: попав в Америку, став двадцатилетним американским щеглом, я неожиданно для себя этот самый польский язык, считай, выучил. Вот что значит несколько месяцев плотно поработать по польскому вопросу. Когда в меня стреляют — я стреляю, а потом допрашиваю, допрашиваю, уточняю, выясняю и прочее. Что ж, вроде как у полиглота меньше шансов на маразм в старости, и хоть до этой самой старости мне ещё далеко, дополнительная страховка от слабоумия никогда не помешает.

И постепенно я понял, что вот эта польская деревня разговаривает не только об обычном, привычном и обыкновенном. Ещё эти польские мужики, так похожие на наших — пока не откроют рот и не явят весь свой шляхетский гонор, — говорят ещё и о войне, о том, что происходит там, за океаном, о том, что их большая Польша вот-вот станет от можа до можа, и о том, что малая Польша, вот эта, в сердце которой я сейчас нахожусь, этому стремлению большой Польши всячески помогает и в нём участвует.

Да, многие из этих мужиков действительно собираются на войну. Притом на войну с нами. Красные, белые, большевики, меньшевики, анархисты, коммунисты, монархисты и все прочие — в истории такого разноцветия ещё не было, и дай бог не будет более никогда. Но перед лицом вот этих никакого разноцветия для меня нет. Они едут воевать с русскими, с нами. И чем дольше я шёл, чем дольше я их слушал, тем сильнее и прочнее становилась моя уверенность в том, что я иду делать правильное дело. Нужное.

Вот эти, которые уже отметились во Львове и на преступления которых мои нынешние соотечественники закрыли глаза по вполне определённым политическим причинам. Как же: молодое польское государство, свободолюбивая нация, сбросившая вековые оковы! На небольшие перегибы надо закрыть глаза, не всё так однозначно, главное — демократия и многое-многое другое, что мои соотечественники в будущем слышали много-много раз.

Эти же люди едут обратно. И как же хреново быть Нострадамусом, тем более тем, кто действительно знает будущее. Я знаю, зачем они едут, я знаю, чем всё кончится, и я знаю, что после этого чуда на Висле ждёт десятки тысяч моих людей — тех самых, о которых будущая советская власть после Второй мировой просто не будет говорить. И когда власти в конце двадцатого века начнут публично каяться за Катынь, ни одна собака не вспомнит об этих тысячах, погибших в польских, по факту, концлагерях.

Вот за этим я и иду по этой милой, пахнущей хлебом и пивом маленькой Польше — чтобы этих самых тысяч стало поменьше, чтобы счёт этот был не такой.

А вот и то, что мне нужно. Клуб, в котором совсем скоро состоится прощальный обед панов офицеров. Стоял он в конце улицы, приткнувшись к речке, там, где Милуоки уже сползала к Северному рукаву и где всё было старше, закопчённее и беднее, чем наверху, у башен небоскрёбов. Сюда чистая публика не забредала; тут пахло тиной, речной грязью и железной дорогой. Дом оказался старый, кабы не полувековой давности: три этажа чёрного кирпича, цоколь, глубоко ушедший в землю. И по всему было видно, что изначально это никакой не клуб, а что-то торговое, что потом перекупили и приспособили. Над входом сидел жестяной орёл, крашенный белым, и по нему всё читалось как по писаному. Вот он, клуб, в котором всё и случится.

Внутри этот польский гадюшник оказался ничем не отличающимся от точно таких же заведений, которых я уже насмотрелся в Детройте: точно такая же мебель, точно такие же пивные краны, точно такой же потемневший от времени потолок, точно такие же окна. Притом, глядя на эти окна, я поймал дежавю: вот примерно сквозь одно из таких я прыгал в «Золотом якоре», когда только знакомился с панами-поляками этого мира. Даже странно, насколько то окно похоже на это.

Контингент тоже показался мне очень и очень знакомым. Что на улице, в этой маленькой Польше, что здесь, в клубе, — всё те же люди, всё те же разговоры, всё тот же шипящий, звенящий, скрипящий польский язык. Темы, однако же, отличались. Если там, на улице, война была одной из, то здесь говорили исключительно о ней. Что, впрочем, неудивительно: клуб, как ни крути, ветеранский. И, если я правильно понял, прямо сейчас здесь чуть ли не два, а то и три десятка тех самых легионеров, которые совсем скоро сплетутся в экстазе с армией генерала Халлера. Можно сказать, вот они, голубчики, как на блюдечке передо мной.

Еда, к слову, оказалась вкусной. Польские пироги. Нет, русские пироги, то бишь вареники — с вездесущей капустой, грибами и луком. Начинка чуть кисловатая, но это не тот проклятый бигус, так знакомый всем военнослужащим — сначала советской, потом российской армии начала девяностых. Нет, это была правильная кислая капуста, вкусная, которая даёт и сок, и аромат, и жажду жизни. Пиво парадоксально хорошего качества, куда вкуснее той мочи, которую я уже попробовал в Чикаго. И польские колбаски — тоже сочные, горячие, с пылу с жару. Проткнул такую вилкой — и сок брызнул из-под натуральной оболочки, которую и чистить-то не надо. Какой дурак будет заниматься чем-то подобным, когда на тарелке лежит такая красота и такая вкуснота.

Так что, пока я слушал разговоры вокруг, я ещё и одновременно совмещал полезное с очень и очень приятным. Вот поляков я не люблю, а польскую кухню, как выяснилось, очень даже уважаю.

Но кухня эта всё-таки второстепенная. Главное — то, что я вижу и слышу. А вижу я, что для моей операции место, как мне кажется, удобное. Если я ничего не путаю, то вон там кухня, и, по идее, здесь должны быть большие подвалы. Да, подвалы здесь есть.

Вон мальчишка-официант как раз говорит об этих самых подвалах и о газе. Голубое топливо здесь имеется. И как же здорово, что я прокачал этот польский язык, потому что это нечаянное знание помогло мне решить одну этическую проблему, которая, надо сказать, стояла в полный рост. И, возможно, она не заставила бы меня отказаться от замысла, но спать потом мешала бы. Ну а теперь нет. За свой сон я абсолютно спокоен.

Потому что завтра, во время банкета, здесь, кроме панов офицеров, не будет никого. И пан бухгалтер, сдувающий пиво за соседним столиком, и вся эта польская публика