Волкодав 2 - Аристарх Риддер

полосы повела себя иначе. Подписана статья была именем, которое даже мне, человеку в городе новому, попадалось уже дважды за вчерашний день: Фрэнк Дж. Мэлоун, из тех репортёров, которых газета держит для дел погромче и в чью подпись читатель верит охотнее, чем в редакционное «мы».

ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ДОМА НА МИЛУОКИ-АВЕНЮ

Наш специальный корреспондент провёл ночь у развалин клуба «Белый Орёл». Пожарное начальство говорит о газе и просит не спешить с выводами. Число жертв уточняется.

От Фрэнка Дж. Мэлоуна

К трём часам ночи на Милуоки-авеню работали четыре пожарные части, две санитарные кареты и наряд полиции семнадцатого участка. Улица была перекрыта от угла до угла. Толпа, которую разгоняли и которая собиралась снова, стояла молча, и молчание это было хуже крика.

Здание клуба польского ветеранского общества «Белый Орёл» — трёхэтажный кирпичный дом, построенный, по словам соседей, ещё до большого пожара, — обрушился внутрь себя. Уцелели две стены, задняя и часть боковой; всё прочее лежало в подвале грудой битого кирпича, из которой торчали балки. Разбирали её вручную, при свете факелов и автомобильных фар, потому что подогнать что-либо тяжёлое к развалинам не позволяла узость двора.

Батальонный брандмейстер Кэссиди, распоряжавшийся на месте, ответил на мои вопросы с осторожностью человека, который не намерен говорить больше, чем знает.

«Дом старый, — сказал он. — Пятьдесят лет кирпичу, если не больше. Газовая магистраль идёт в подвал, там же старая разводка, там же котёл. Мы такие подвалы видим не первый раз. Похоже на скопление газа, и похоже сильно, но утверждать я ничего не стану, пока не разберём завал до пола. Причину устанавливаем.»

На вопрос о том, не мог ли взрыв быть делом рук злоумышленников, брандмейстер ответил, что за десять лет службы видел, как рвутся и котлы, и газ, и что разрушение само по себе ни о чём не свидетельствует. Прибавим от себя, что до конца разбора завала этого не скажет никто.

Здесь мы вынуждены сделать отступление, за которое просим у читателя прощения.

Пока пишущий эти строки стоял в кирпичной пыли и записывал слова людей, работавших на развалинах, иные утренние листки уже успели назвать виновных, установить их подданство и определить меру наказания, — не выходя, надо полагать, из редакции. Один из них объявил даже награду за поимку злодеев, которых, к слову, никто пока не видел и о существовании которых пока не известно ровно ничего. Тысяча долларов — деньги хорошие, и мы искренне желаем этой газете найти того, кому их вручить.

Мы позволим себе напомнить простую вещь. В городе, где за минувшее лето уже случилось довольно бед, называть убийцу прежде, чем названа причина смерти, — занятие не только пустое, но и опасное. Оно стоило нам в июле сорока жизней. Ждать неудобно, но ждать придётся.

К моменту подписания номера в печать из-под завала извлечено тридцать одно тело. Опознание продолжается. Раненые доставлены в больницу Святой Марии Назаретской и в окружную больницу Кук.

УБИТЫЕ (опознанные):

Ястржембский, Тадеуш, 34 лет, ротмистр Войска Польского, адъютант при штабе генерала Халлера. Кадровый кавалерист, в строю с 1905 года, участник великой войны, дважды ранен. Кавалер медали «Signum Laudis» с мечами, Кароловского войскового креста и ордена Железной короны третьей степени с военным отличием. В ноябре прошлого года участвовал в боях за Львов. Прибыл в Чикаго в октябре сего года по делам польской военной миссии, для сопровождения отбывающих добровольцев.

Валишевский, Юзеф, 29 лет, поручик Войска Польского, доброволец Голубой армии, до войны слесарь, Ноубл-стрит.

Гурский, Станислав, 31 года, подпоручик Войска Польского, до войны литейщик, Кливленд-авеню.

Ковалик, Ян, 27 лет, хорунжий, доброволец, до войны приказчик, Дивижн-стрит.

Заремба, Владислав, 35 лет, вахмистр, доброволец Голубой армии, до войны десятник, Огайо-стрит.

Матушевский, Францишек, 29 лет, сержант, доброволец, до войны возчик, Эри-стрит.

Дудек, Михал, 26 лет, капрал, доброволец, до войны слесарь, Ноубл-стрит.

Вроблевский, Юзеф, 33 лет, капрал, доброволец, до войны мясник, Эшленд-авеню.

Порембский, Антоний, 22 лет, доброволец, Милуоки-авеню.

Бжозовский, Кароль, 21 года, доброволец, ученик наборщика, Огден-авеню.

Сикорский, Мариан, 28 лет, кочегар, Дивижн-стрит.

Лещинский, Павел, 30 лет, каменщик, Хойн-авеню.

и другие, всего двадцать два.

РАНЕНЫЕ: девять человек, из них четверо тяжело. Имена устанавливаются.

НЕ ОПОЗНАНЫ: девять тел. Опознание продолжается.

НЕ РАЗЫСКАНЫ: среди лиц, которые, по сведениям общества «Белый Орёл», находились вчера в зале, до настоящего часа не разысканы ни среди пострадавших, ни среди опознанных убитых несколько человек, в том числе двое известных в городе лиц. Имён их мы не приводим до окончания опознания.

Ой какого матёрого козла я к сатане спровадил! Ну надо же! И надо отдать должное местным газетчикам, воевал он. Ага, с кем? Когда? Зачем? Знающему-то человеку понятно, что, учитывая Львов, покойный на сто процентов служил Австро-Венгрии. То есть этот очень нужный союзник буквально пару лет назад вовсю стрелял в других союзников града на холме. Но забивать голову обывателям такими интимными подробностями конечно не стали. Воевал и всё. Зачем Джонам и Мэри задумываться? Правильно, незачем.

Так что земля тебе стекловатой, ротмистр. Земля стекловатой.

Глава 23

В Детройт я вернулся в самом конце ноября, и отпуск мой на этом кончился.

А дальше пошла рутина, которую наш разлюбезный генеральный прокурор, чтоб его подбросило да так и оставило, наладил по всей стране: рейды, задержания, сортировка, депортационные дела. Через нас шли тысячи, буквально тысячи, и соки эта машина выжимала одинаково исправно и из детройтских работяг, и из Бюро, потому что на каждого задержанного полагалась бумага, а на бумагу — другая бумага. Маразм, если разобраться, полнейший. Вот-вот в этой стране начнётся такой карнавал, что «красная паника» покажется детской шалостью, и подымется публика, рядом с которой все наши арестованные слесари с их брошюрками — просто хор мальчиков; а мы ловим работяг. Но начальству виднее, начальству всегда виднее, а моё дело — папки.

Польские газеты я просматривал по долгу службы, за первой чашкой кофе. Читал не то чтобы бегло, спотыкался и лез в словарь, но смысл вылавливал.

В четверг, четвёртого декабря, я развернул Dziennik Polski и на третьей полосе увидел знакомую фамилию.

Материал был перепечатан из Чикаго и посвящён похоронам, которые прошли там двадцать четвёртого числа. Хоронили всех разом, от костёла Святого Станислава Костки, и хоронили, судя по описанию, так, как умеют только поляки да ирландцы: с оркестром, с хоругвями, с делегациями от всех обществ, какие есть в городе, при стечении, как писала газета, сорока тысяч человек. Цифра,