Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Дальше шли панегирики, полполосы, и большая их часть была написана как положено. Герои. Патриоты. Отдали молодые жизни за отчизну, не увидев её свободной. Матери, чьё горе не измерить. Вечная память и земля пухом. Такое пишут в любой стране на любом языке, и читается оно по диагонали, потому что слова эти к покойникам отношения имеют мало, а имеют отношение к живым, которым надо было что-то сказать над ямой.

А внизу полосы, отдельно, в рамочке, стоял текст, автор которого увлёкся.

ОНИ ПАЛИ ДВАЖДЫ ЗА ОДНО И ТО ЖЕ ДЕЛО

Памяти ротмистра Тадеуша Ястржембского и товарищей его

Над свежими могилами не время для сдержанности. Сдержанность мы охотно оставим тем, кто нас не любит: им она к лицу, ибо у них она прикрывает равнодушие, а у нас прикрывала бы одну только трусость.

Мы скажем прямо, и пусть слова наши прочтут те, кому они не понравятся. Люди, которых мы схоронили в понедельник, пали дважды за одно и то же дело. Первый раз — год назад, там, откуда они родом. Второй раз — здесь, на американской земле, в двух шагах от дома, за накрытым столом, среди своих, в тот час, когда человек имеет право быть беззащитным.

Нас спрашивают американские друзья: кто был ротмистр Ястржембский? Отвечаем, и отвечаем подробно, ибо иные вещи следует говорить громко.

Он был солдат с четырнадцатью годами службы за плечами, кавалерист, водивший эскадрон под огнём на четырёх фронтах и дважды вынесенный с поля с пробитым телом. Он был из тех офицеров старой выучки, каких нынче осталось мало и каких не выучишь заново ни за год, ни за пять: он умел заставить необученных мальчиков стоять там, где стоять невозможно, и умел заставить их после этого умыться, побриться и не потерять человеческого облика. Такие люди на дороге не валяются. Молодая наша армия держится на десятке таких, и каждый из них стоит батальона.

Год назад, в ноябре, когда Львов лежал между двух огней и когда судьба его висела на волоске тоньше паутины, в город вошли те, кому он не принадлежал и принадлежать не мог. Регулярных сил у нас там не было. Не было ни складов, ни штабов, ни резервов, ни подмоги, которую можно было бы ждать. Была горсть наших юношей — гимназистов, подмастерьев, семинаристов, мальчишек, каких вы видите каждое воскресенье в наших костёлах, — и было у них поначалу оружия меньше, чем рук. И было среди них несколько человек, знавших ремесло войны. Он был из этих нескольких.

Что они сделали за три недели, известно всему свету, и повторять этого мы не станем. Львов остался польским. Это факт, и никакие сожаления, никакие жалобы, писанные в чужих столицах чужими перьями и оплаченные из чужих касс, его не отменят и не перепишут.

Но мы скажем и о том, о чём принято молчать, — потому что молчание наше уже истолковали дурно и истолкуют ещё хуже.

Три дня город был очищаем от врага. Очищаем — иного слова мы не подберём и подбирать не станем. Ибо враг в те дни стоял не только перед фронтом, где ему и надлежит стоять по солдатскому обычаю, но и за спиною у наших мальчиков: в подворотнях, на чердаках, в окнах верхних этажей, в лавках и складах тех кварталов, где нас никогда не любили и где не давали себе труда это скрывать. Оттуда стреляли в затылок. Оттуда подавали знаки неприятелю. Оттуда ждали и звали иную власть — ту самую, что ныне заливает кровью полсвета от Урала до Днепра и тянет руку к остальному; ту самую, чьи красные знамёна были там уже приготовлены и припрятаны, и найдены нашими при обыске, и предъявлены всякому, кто желал видеть.

Что делает солдат с тем, кто стреляет ему в спину? Он не пишет прошений в комитеты и не ждёт разбирательства. Он поворачивается и делает то, что должно, и делает быстро, потому что перед ним фронт и ждать ему некогда.

Пришлось быть суровыми. Мы этого не стыдимся и стыдиться не намерены. Тот, кто в такие дни и в таком городе сохраняет чистые руки, сохраняет их ценою чужих голов, и цену эту платят не он и не дети его.

Нам возразят, что суровость наша обрушилась и на тех, кто не стрелял. Мы ответим так, как отвечает всякий солдат: когда в тебя бьют из окна, ты не спрашиваешь у дома, все ли жильцы его согласны с тем, кто засел на чердаке. Так было во всех городах и во все века, и не нам, беднейшему и битому народу, читать по этому предмету наставления от тех, кто сам жёг и вешал по всей Европе двести лет кряду.

И если Европа сегодня ещё стоит, если она ещё смеет называть себя христианской и если в Чикаго можно спокойно вести детей к обедне, — то не в последнюю очередь потому, что в ноябре восемнадцатого года нашлись люди, готовые запачкать руки ради спасения того, что чище их рук. Историю пишут не в перчатках, панове. Её пишут теми руками, какие есть.

Он приехал за море, чтобы увести отсюда новых — таких же мальчиков, каких водил тогда, только выросших уже здесь, под американским небом, и не знающих ещё, что их ждёт. Он их не увёл.

Его убили за то же самое, за что он воевал. Рука, положившая машину под наш дом, знала, кого кладёт: не купцов, не лавочников, не случайных прохожих, а тех, кто уже однажды встал у неё на пути и собирался встать снова. И если кто-нибудь ещё сомневается, чья это рука и откуда она тянется, пусть перечитает написанное выше и пусть подумает как следует.

Спите, панове. Америка вас не забудет, а мы ей напомним, если забудет.

Я перечитал это место дважды, и не потому, что оно меня чем-то поразило, а потому, что польский мой хромает и в двух оборотах я не был уверен. Полез в словарь. Всё оказалось ровно так, как я и понял с первого раза: и про подворотни, и про лавки, и про чистые руки, которые сохраняются ценою чужих голов.

Ай, молодца, пан редактор. Ай, хорошо написал. От души, с чувством, ничего не утаил.

Я сложил газету, допил кофе и пошёл работать, потому что до конца дня надо было закрыть три рапорта, а рапорты, в