Волкодав 2 - Аристарх Риддер

официанты в длинных фартуках и почти сплошь мужская публика, где никому не было дела до соседа. Фамилия на вывеске, какой-то Берхофф, мне ничего не говорила, и знать я, понятное дело, не мог, что заведению этому предстоит пережить и своего хозяина, и сухой закон, и добрую сотню лет в придачу; для меня это был просто удачно подвернувшийся кабак, где можно сесть в углу и пообедать. Я занял столик, и подошедший официант, из тех, что заказ держат в голове и в блокнот не заглядывают, принял его в одну минуту.

Принесли мне добрый кусок жареного мяса, которое здесь, при таком-то соседстве с бойнями, было, надо думать, дешевле хлеба, и кружку пива к нему. Мясо не подвело, а вот пиво меня насмешило: какое-то мобилизационное, честное слово. От пива одно название. Ни вкуса, ни запаха. Даже странно, что в таком месте, ресторанчик-то неплохой, подают такую гадость.

Ну а когда тарелку унесли, я попросил свежую газету, и официант принёс мне Chicago Tribune, ещё липкую от типографской краски.

Я развернул её без всякой задней мысли, просто скоротать время над кофе, и лениво повёл глазами по полосам: политика, Европа, реклама автомобилей, реклама пилюль от всех хворей разом. Перевернул. И на внутренней полосе, среди мелких извещений, наткнулся на слово, которое у меня за последние недели обросло собственным весом: Лемберг, Львов если по-нормальному.

Это был некролог. Скончался, писала газета, уважаемый в городе человек, бизнесмен и жертвователь, много лет при делах здешней общины, родом из Лемберга. Похороны в четверг, проститься приглашаются родные и друзья.

Я хотел было перевернуть дальше, но глаз уже сам, по привычке, пошёл вниз по колонке и через одно зацепился за другое извещение. Чикагское общество польских ветеранов «Белый Орёл» с гордостью сообщало, что в пятницу вечером даёт торжественный ужин в честь добровольцев, отбывающих на родину защищать молодую Польшу от большевистской заразы. Провожают героев. Речи, музыка, всё честь по чести.

Я поставил чашку.

В четверг тут хоронят человека из Львова. В пятницу тут же, в паре миль, гуляют перед отъездом те, кто этот Львов год назад сделал сценой для массовых убийств. Стшелецкий у ограды Святого Флориана, пьяный, довольный собой, рассказывал мне про подвалы и про тараканов; Стшелецкий же обмолвился и про ротмистра, и про то, что съезжаются они все сюда, в Чикаго. Съехались. И вот их провожают. С музыкой.

И на секунду мелькнуло: а не оставить ли им что-нибудь на память? Написать на стене, крупно, поверх штукатурки: за Лемберг. Чтоб знали.

Мелькнуло — и погасло, потому что мысль была дурная, из тех, что лезут сгоряча, а на трезвую сразу видать, чем от них несёт. Стоит оставить хоть одну букву — и наутро это уже не несчастный случай, а месть, да ещё и подписанная. И подпись эта не на меня укажет, до меня-то никто не дотянется, а на тех, кто как бы сам под ней и расписался, — на «жидов», больше не на кого. А поляков в этом городе тьма, и уж кому-кому, а им растолковывать, кто во всём виноват, не придётся: сами назначат, сами и пойдут. Полиция же, в нынешние-то времена, при этой красной панике, будь она неладна, палец о палец не ударит, чтобы унять ясновельможный гнев, — отвернётся и покурит в стороне. Погрома, положим, не выйдет, тут народ не местечковый, тут и сдачи дать могут. Но выйдет простая, тупая и злая поножовщина, ни за что ни про что, — и всё это ради красивого росчерка на стене.

Так что нет. Никаких букв. Пусть будет глухо и тихо, без единой царапины на штукатурке, а что там подумают и на кого спишут — не моя забота. Моя забота простая: чтоб не доехали.

Я сложил газету, допил остывший кофе и встал. Впереди был банк. До него было рукой подать, всё по той же Адамс-стрит, буквально несколько минут быстрым шагом.

Так что десять минут назад я расплачивался за обед, а сейчас уже сижу в кабинете управляющего, мистера Паркера, невысокого, плотного господина с такими прям даже несколько карикатурными пальцами-сосисками. Весь его вид очень напоминал мне журнал «Крокодил», да и вообще всю советскую политическую карикатуру. Этакий прям стереотипный банкир-мироед-скотина-эксплуататор. Вот такие как раз, по версии наших акул пера, и высасывают все соки из несчастных пролетариев.

— Бюро расследований, — прочёл он, растягивая слова. Потом зачем-то рассмотрел моё удостоверение чуть ли не под лупой и вернул его. — Значит, вы тут сразу и по служебной надобности, и по семейной. Сочувствую вашим утратам, мистер Фуллер. И, само собой, я готов оказать вам всяческое содействие, как по личной линии, так и по служебной. Спрашивайте.

— Ячейка отца. Расскажите, как её вскрыли.

— Как вскрыли? — Мистер Паркер побарабанил короткими пальцами по столу, потом встал и прошёлся по кабинету. — Как вскрыли, как вскрыли, — всё повторял он, раскуривая папиросу. — Так вот и вскрыли, как оно обычно и вскрывается. В ночь на двенадцатое августа вошли через канализационный коллектор, который проходит под этим кварталом ещё с прошлого века. Это одна из самых старых линий городских коммуникаций, старая, плохо обслуживаемая и, по большому счёту, давно пущенная на самотёк. Вошли эти голубчики снизу, в подвал, и вскрыли сразу шестнадцать ячеек, вашу в том числе. А делали они это, скажу я вам, профессионально.

Он затянулся и посмотрел на меня, будто проверяя, оценил ли я.

— Канализация у нас под ногами древняя, а система охраны, наоборот, современная, и несёт она службу хорошо. Так что, чтобы вскрыть все эти ячейки, им нужно было торопиться, чтобы уложиться в интервал между обходами. А обход у нас каждые полчаса. Пойдёмте, я вам покажу, как тут у нас всё устроено.

Спустя несколько минут мы были уже у злополучных ячеек. Заперты они были и вправду по последнему слову банковской техники, и мистер Паркер, поведя рукой, дал мне это оценить.

— Видите? На то, чтобы вскрыть такую ячейку, нужно несколько минут, на каждую. А на шестнадцать штук — минут тридцать, а то и сорок. Они же управились за двадцать, может, и того быстрее. Взяли и ушли тем же путём. Полиция, естественно, провела дознание в полном объёме, и, к сожалению, на этом всё. С тех пор никаких новостей. Сейчас-то тут уже всё приведено в порядок, но у полиции остались фотографии, где хорошо видно, как и что тут было.

— Фотографии