Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Да уж, интересная книга получилась у Ярослава Гашека. Сколько лет прошло, а я помню начало — если не буквально, то близко к тексту, хоть сейчас сочинение пиши. Хотя что значит «сколько лет»? Она же ещё даже не написана. И если память мне не изменяет, этот самый Ярослав Гашек сейчас и вовсе в бывшей Российской империи, у нас, в России, проникается идеями социализма и делается классово и идейно близким товарищем. Потому, надо думать, он и стал таким культовым, а Швейк — любимым персонажем всего Советского Союза. Жалко, конечно, что руку ему пожать мне вряд ли удастся, всё-таки где я, а где Гашек. А от такого я бы не отказался.

Ну а вслух я сказал совсем другое:

— Надо же. А я-то думал, что Фердинанда ухлопали из револьвера.

— Какой револьвер, мистер? — Кунце качнул головой и постучал ногтем по плоскому боку браунинга. — Вот из этой вот игрушки. Бах-бах — и нету человека. Какой-то сербский придурок убил того австрияка — и пол-ихней Европы в труху. А потом ещё и наши подтянулись. И только после того, как мы пришли во Францию, там и удалось навести порядок. Так что и кровь мы проливали, а вы потом себе яйца морозили в этом Архангельске. Всё из-за вот этого вот пистолетика в руках одного сербского балбеса.

Кунце, как выяснилось, был настоящим американцем, несмотря на немецкие имя и фамилию. Он убрал браунинг в коробку, а затем показал и настоящую коммерческую жилку: снова полез под прилавок и раз-раз-раз достал оттуда несколько упаковок оригинальных патронов.

— Вот, мистер Фуллер, как раз то, что нужно к вашей игрушке. Родные патроны. Browning умеет делать вещи, так что осечка — маловероятная случайность. Хоть все патроны потратьте — осечек не ожидается.

Не ожидается так не ожидается, — подумал я и в итоге купил пистолет. В принципе на этом подготовка к ЧИкаго была закончена и через час после того как я зашёл во дворец-музей Смитов я наконец отправился в путь.

Глава 19

Из Дирборна я выехал сытый, почти успокоившийся, и первые полчаса дорога честно делала вид, что утреннего шоу с Грэнтэмом не было вовсе. Гравий шуршал под колёсами ровно, мотор пел свою обычную песню, а по обе стороны тянулись убранные поля, и вся эта серая ноябрьская Америка была ровно такой, какой ей и полагалось быть в понедельник после полудня: пустой, деловитой и ко мне совершенно равнодушной.

Земля тут пошла фермерская, обстоятельная, из той, что кормит и себя, и полгосударства в придачу. Урожай был давно убран, и поля стояли кто под чёрной зябью, кто в жёлтой стерне, а кое-где по стерне ещё торчали составленные шалашиками снопы кукурузы, дожидаясь, когда до них дойдут руки. Между полями сидели фермы, и фермы эти выглядели сыто: белёные дома, крашеные амбары, силосные башни, и почти при каждом дворе — новенькая «жестянка Лиззи» или, у кого хозяйство покрупнее, приземистый фордовский трактор, вылезший, кстати сказать, из того самого Дирборна, который я только что покинул. Война была к здешнему мужику щедра: Европа четыре года покупала его хлеб и его свинину по любой цене, какую он ни назначь, и мужик приоделся, обзавёлся мотором и глядел на жизнь орлом. То, что орёл этот всего через год-другой сложит крылья, что цены рухнут, а за ними и он сам, и что многие из этих сытых дворов пойдут потом с молотка, знал покамест один я, да и то без всякого удовольствия, потому что предупреждать было некого, а и предупреди — не поверят.

Вдоль дороги, то приближаясь к ней вплотную, то отбегая за поля, тянулись столбы с проводами, и по этим проводам бегала электричка — междугородний трамвай, что связывал здешние городки один с другим и с Детройтом за спиной. Вагон я обогнал ближе к Джексону: жёлтый, тяжёлый, битком набитый людьми, которым в город было надо, а своего мотора не было. Штука по нынешним временам полезная и, что важнее, привычная, и никому из тех, кто в ней трясся, в голову не приходило, что дни у неё сочтены. А я знал, что сочтены, — знал не по этой линии и не по этому штату, а вообще, крупно: автомобиль в этой стране в конце концов сожрёт всё, до чего дотянется, и электричку в первую голову, и сожрёт не сам по себе, а с прямой и заинтересованной помощью тех, кто эти автомобили клепает. Доджи, Форд, куча других. Все они в итоге сожрут железнодорожных магнатов типа давно поконйого Вандербильда. Автомобильные акулы в этой стране куда сильнее и зубастее железнодорожных китов.

Дорога, к слову, была вполне сносная. Не асфальт, конечно, до асфальта этим местам ещё жить и жить, но гравий держали в порядке, у городков попадались и бетонные вставки, колеи были разъезжены не до ям, и Хадсон шёл миль тридцать пять в час без всякого напряжения, а больше мне и не требовалось. Речки здесь были частые, мелкие, петлястые, и через каждую был перекинут деревянный мост на сваях, с дощатым настилом, который погромыхивал под колёсами, и с перилами из бруса, поставленными, сдаётся мне, больше для очистки совести, чем для какого-либо удержания. Я эти мостики проскакивал не задумываясь, как проскакивал их всякий, и, разумеется, знать не знал, что один из них мне ещё сегодня очень крепко запомнится.

Я прикинул, что через Джексон и Батл-Крик к сумеркам как раз выйду на Каламазу, там ночёвка, а во вторник к вечеру, если ничего не стрясётся, буду смотреть на огни Чикаго. График был простой, честный, и ломать его я не собирался. Думать о завтрашнем я себе запретил ещё в Детройте, потому что всё, что можно было продумать, я продумал, а гонять по кругу готовое решение — занятие для людей нервных, к которым я себя не отношу. Так что я просто ехал, смотрел на поля, на сытые дворы, на обгоняемые телеги и редкие встречные грузовички, и пребывал в том приятном пустом состоянии, которое у водителя на долгом перегоне заменяет и отдых, и размышления, а заодно, что немаловажно, бережёт нервы куда лучше любого размышления.

Продержалось оно, как выяснилось, миль двадцать.

* * *

Сначала я его услышал. Сзади, издалека, сквозь шорох гравия и собственный мотор, пробился