Отморозок Чан 2 - Исаак Вайнберг

– Я знаю, о чём ты думаешь… – заговорщически шепчет мне на ухо мой охуенный обрез.

– Снесём ему ебальник окончательно? – спрашиваю я, не отводя взгляд от большеголового уёбка.

– А то!..

В груди дёргается сердце. Резко так, словно пытаясь одним рывком съебаться, пока я отвлёкся.

Открываю глаза. Надо мной склонились петербургские пятиэтажки, а за ними нихуя не приветливо хмурится серое небо.

Всё болит…

И когда я говорю всё, я имею в виду реально, блять, всё. Ну нихуя себе потанцевал со старым другом…

Если бы болела только жопа, то предположил бы, что после танцев меня всё-таки трахнули, но, слава богу, болела не только жопа, а значит, я как минимум неистово отбивался, то есть при любых раскладах я не пидор. Заебись.

Теперь нужно понять, где я. Хотя… Меня же убили викторианские мусора. Или меня приглючило?

Приподнимаю голову. В груди сквозная дыра. От сердца остались одни ошмётки, а крови в теле, походу, вообще не осталось, потому что она ниоткуда не сочилась, хотя подходящих для этого увечий хватало. Значит, нихуя меня не приглючило: мусора меня убили.

Но почему тогда я, ебать меня в сраку, жив?

Хотя, это пока что похуй. Сначала нужно передумать одну мысль из последних: не ебать меня в сраку, а ебать в сраку кого-нибудь другого. Точнее блять… Я не хочу никого ебать в сраку, я говорю, что… Да ёбаный рот. Короче, никто никого ебать в сраку не будет – я просто удивился тому факту, что я, будучи простреленным насквозь, лишившись сердца и крови, до сих пор жив.

С этим разобрались – теперь можно переходить к менее важному вопросу:

Почему я жив?

Робот…

Эта мысль буквально взорвалась в голове.

Я робот. Машина. У меня нет крови, но я жив…

Видимо, я не только читал книжки за белыми стенами, но и стал жертвой эксперимента по переносу сознания в искусственное тело, тело машины, обтянутой синтетической кожей…

Это объясняет и то, что я вдруг стал таким охуенно ловким…

Ага, блять, охуенно ты ловким стал: тебя какие-то мусора ебучие расстреляли, как младенца.

Представил, как мусора расстреливают младенца. Поёжился. Жуть, блять.

Да не, это хуйня. Не про мусоров и младенца, а про то, что я не ловкий. Слона-то я порешил. Видать, просто на этот раз какая-то программа не запустилась, вот и всё. Не вошёл я в боевой режим почему-то…

Короче, всё заебись. Получается, я робот, а большего мне и не надо.

Теперь надо поквитаться с моими обидчиками. Пусть познают ярость машины… Если они ещё не съебались, конечно.

Огляделся. Не съебались. Младшие мусора грузили трупы в карету, в то время как их толстожопый начальничек допрашивал вырубленную мной ранее бабу. Голова у неё была замотана бинтом, мокрым от крови. Слава богу выжила: не хотелось бы такой грех страшный, как убийство, на душу брать.

– Вжжж! —поднимаясь на ноги, имитирую голосом жужжание сервоприводов. – Робот Чан 0419 переведён в боевой режим. Протокол жесточайшего разъёба активирован.

– Господи боже… Он жив… – жирдяй повернулся ко мне, и глаза его выпучились от недоумения. – Но как это?..

Его ручные мусора, тоже охуев, выронили дохляка и замерли.

– Ты думал, меня можно вот так просто убить? – я картинно сплюнул кровь на асфальт. – Я тоже так думал. Но оказывается,.. я робот…

– Робот? – не понял жирдяй. – что э…

Договорить ему я не дал: время разговоров закончилось – пришло время для танца смерти…

Рванул вперёд.

Время словно остановилось. Я видел всё, чувствовал всё.

Прыжок – бью жирдяя двумя ногами в грудь – он улетает нахер. Сам падаю на спину. Кувырок, и резко поднимаюсь на ноги, вкладывая всю энергию от подъёма в апперкот, который вхуячиваю под челюсть бабе с забинтованной башкой. Удар получился настолько сильным, что её аж подбросило в воздух. Её полёт показался мне таким медленным, что я решил покуражиться: крутанул вертушку, успев зарядить ей в ебальник ещё раз, а пока она улетала, выхватил нож и кинул ей вдогонку.

Кажется, чуть ранее я говорил, что рад, что она жива, и что не хотел бы убивать её, чтобы не брать грех на душу. Я пиздел.

Бегу к столпившимся у кареты мусорам. Один из них уже отдуплился и тянется к кобуре за стволом. На ходу выхватываю четыре ножа и отправляю в ебальники: три в мусорские, один – в рожу кучера, сидящего на ебучей скамейке для кучеров, – в душе не ебу, как эта скамейка называется по-научному. Точнее нет, знаю же: облучок. Я начитанный…

Добежал до мусоров немногим позже того момента, как ножи оказались в их рожах. Выхватил револьвер у того, кто первым за ним потянулся, уткнул дуло ему под челюсть и нажал на спусковой крючок. От выстрела череп вспучился, и вылез наружу правый глаз. Не у меня, конечно, – у мусора. Пока суд да дело приметил двустволку, приклад которой торчал из салона оставленной с открытой дверью кареты. Из двустволки я бы ща пострелял…

В голове сам собой всплыл танец на облаках с моим другом. Захотелось плакать. Но некогда…

Хуй с ним, думаю, мой друг не будет ревновать.

Развернулся и на всякий случай прострелил ногу мужу настрадавшейся сегодня бабы. На всякий случай? На какой, блять, "всякий случай"?

Да хуй его знает – я не могу знать о всех случаях, которые могут приключиться, если я не прострелю ему ногу, но наверняка может случиться что-то, что мне нихуя не понравится, например… Ну, он как минимум может спиздить мой нож из ебальника своей подруги и убежать: ищи потом его, пидораса, по дворами.

Ладно, нельзя отвлекаться: ещё много не убитых людей осталось. Трое. Кстати, о третьем…

Огляделся, нашёл ябеду, из-за которого весь этот пиздец и заварился: он в полном ахуе стоял неподалеку от той двери, которую они с друзьями пытались починить. От бедра, как ковбой, шмальнул ему в башку. Ну как шмальнул… Хотел шмальнуть, но чёт не вышло: щёлкнул курок, и нихуя не произошло.

Внезапно эффект замедления волной отступил, и меня отпустило. Теперь всё двигалось с обычной скоростью, и чувствовал я всё как обычно…

Вопит от боли, катаясь по асфальту, ёбарь убитой мной бабы; воет кучер с ножом в ебле; кряхтя поднимается на ноги жирдяй; а ябеда кричит одну и ту же фразу, как заглючившая пластинка: "На помощь! На помощь! На помощь!".

– Нихуя себе я вас