Полдень, XXI век, 2002 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

Щюрика в прежнее вертикальное положение и натягиваю шнур — как оно все и должно быть. Ноги у него, правда, свободны, однако надежд ему это не добавляет, потому что ресурс надежд исчерпан полностью.

— Всем смирно, — командую. — Спинной мозг бдит.

Переносная телефонная трубка лежит там, где я оставил ее — на тумбочке в коридоре. Люблю порядок, особенно в мелочах. Здесь, в коридоре, и состоится решающий разговор, итогом которого будет... будет...

Страха — нет.

Ни единой молекулы страха, как и воздуха. Совершенно нечем дышать. Прихожая тесновата для моей головы. Хватаюсь за пульс — и не могу найти.

Неужели не успею...

— Майора Кожуха, пожалуйста, — посылаю я в мировой эфир.

Я позвонил Коле на службу. В девять у них «летучка», которой пора бы уже закончиться. А служба у них, как известно, начинается с того, что кого-нибудь из стажеров посылают с бидончиком в пивной бар на улице Чайковского...

Позвали!

— Здравия желаю, — говорю. — Есть новости?

Телефон взрывается.

— Ты где мудями машешь, супермен? С семи утра тебя разыскиваю!

— Я звоню от Барских...

— Новости ему! — кипятится Кожух. — Ты держишься за что-нибудь? Новости такие, что держись!

Я пытаюсь держаться за зонтик, висящий на оленьих рогах. Обрывается и то, и другое. Телефонная трубка медленно-медленно падает на пол, кувыркаясь в полете. Все вокруг — медленное и торжественное, как видео-повтор решающего гола. Квартира искажается, комнаты наслаиваются одна на другую. «Всем стоять!» — хриплю я и бросаюсь в щель между комнатами, которая вот-вот сомкнется, но изображение вдруг сворачивается в кровавую кляксу, и, споткнувшись обо что-то (телефонную трубку?), я слышу собственное трагическое: «А-а!..»

Звук остается.

— По-моему, лучше его не трогать, — заучит с неба роскошное контральто. Идея Шакировна. Идочка.

— Что с ним? —доносится из-за горизонта еле слышный крик Щюрика.

— Ничего хорошего. Может, спазм коронарных сосудов... не знаю. Ты видел, как он дышал?

— Как?

— Как марафонец, добежавший до Афин.

— Он жив?

— Слушай, мне страшно до него дотрагиваться...

Космическим холодом веет от слов женщины. Абсолютный ноль сочувствия. Кровавая клякса растворяется, и к звуку прибавляется картинка. Вероятно, я лежу на кухне: ножки табуретов и ножки стола, как стволы колдовского леса, окружают мое погибшее тело. В недосягаемой выси плывет белоснежным облаком кухонная стенка, уставленная бокалами, вазочками, рюмками, увешанная ковшиками, ситечками и прочей утварью.

Где-то сигналит телефон. Никто не обращает на него внимания. Щюрик, по-видимому, до сих пор связан.

— Он жив, — с абсолютным хладнокровием сообщает Ида. — Смотрит на меня.

— Твой нож, — говорю я ей. — Который вместо зеркала. Где он?

— Зачем тебе нож?

Я хочу привстать и осмотреться. С первого раза не получается, но я упрям. Словно ниоткуда возникает надо мной женщина с искривленным от ненависти лицом. В ее руке пляшет кухонный тесак. У ножа — наборная рукоятка, какие в тюрьмах делают. Неужели тот самый? И впрямь — необычная вещь. В отполированном лезвии отражается майское солнце.

— Зачем тебе нож? — повторяет Ида вопрос. — Кулаков мало?

Свободной рукой она придерживает простынку между ног. Какие, право, мы стеснительные, женщины Востока...

— Я должен не дышать, иначе я совру, — отвечаю максимально честно. — Дай мне нож.

— Псих!!!

Ее чувственный рот застывает в спазме. Линия губ изломана. Когда она замахивается — обеими руками, — стыдливую простыню срывает с бедер, открывая взгляду мертвеца живой родник. Когда она бьет, то беспомощная, казалось бы, жертва принимает разящую сталь плечом, а не грудью... Кое-какие рефлексы у меня еще работают! Поймав женщину за шею, решаю, что с этой героиней делать. На долю секунды она цепенеет. Сломать? Легко... Нет, пусть посмотрит, как уходят из Реальности истинные дзены! Пшла вон!

Падает опрокинутая ею микроволновая печь. Она сама падает, и больше я ее не вижу...

Тесак вошел мне в плечо сантиметра на полтора. Чепуха. Поднимаю упавшее оружие, обнаруживаю в холеном лезвии свое одухотворенное лицо.

«Зеркало без подставки не замутится», — примерно так написал на стене шаолиньского монастыря одиннадцатилетний пацан, ставший впоследствии Шестым Патриархом. Под зеркалом он подразумевал сознание, которое не может загрязниться контактом с повседневностью. Изначальная чистота лишена возможности загрязниться. Нужно только найти его, свое сознание.

Я нашел, что искал.

Хочешь освободиться сам — освободи вместе с собой других, даже если тебя об этом не просят. Я освободил бездомного кота от вечной его помойки. Проблемный мальчик Леня патологически зависел от родителей? Теперь он свободен — на всю оставшуюся жизнь! Я освободил Щюрика от иллюзий и заодно научил этого горе-отца не перекладывать воспитание ребенка на чужие плечи. Идею Шакировну — избавил от самого себя. Даже профессора Русских освободил от явных проблем в его сексуальной жизни.

Наконец, главное. Каждого из обитателей этой квартиры я научил никому не доверять — в точности, как сам я однажды посмел не верить собственной матери... Я роздал им всю мою Карму. Я очистился.

Значит, можно уходить.

«Дураки вы все! — говорил Шестой Патриарх своим ученикам, горюющим о скорой кончине учителя. — Если б знали вы, куда я ухожу, вы бы смеялись и плясали от радости!»

Я пока еще в сознании. Правда, весь в холодном поту, и волны странной дрожи прокатываются по телу, и грудь стянута, словно ремнями, и прямая кишка тщетно пытается выдавить наружу хоть что-нибудь. Мне плохо... Это сердечный приступ. И это — вовсе не та смерть, которой достоин учитель! Какой дорогой уходят из жизни великие? Увы, не успел я договорить с Колей Кожухом, не услышал окончательный диагноз, но ведь и без того ясно, что он собирался сказать... и без того — все предельно ясно

Истинные дзены уходят, останавливая дыхание. Вызываемая ими гипоксия должна быть так глубока и необратима, что гибель физического тела превращается в естественный и совершенно безболезненный ритуал. Разумеется, никакие препараты не применяются. Нужно подрезать уздечку своего языка, затем — одно легкое усилие — и язык проглатывается, полностью перекрывая гортань...

По легенде именно так ушел Будда.

Вот для чего мне нужен нож, идиотка ты малограмотная.

Будда — не бог, а состояние души, так говорят великие. Степень святости, степень открытости сознания у великих не замутнена страхом... В последний раз я смотрю на себя в зеркало. Еще смотрю, еще. Никак не оторвать взгляд... Пора в путь. Записная книжка с цитатами? Тоже здесь, под рукой. Жаль, нельзя взять ее