Полдень, XXI век, 2002 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

— А пострадал почему-то ты один, — заканчиваю я его мысль. — Величайшая несправедливость.

— С того дня — всё у меня наперекосяк! — кричит Щюрик. — Зато у тебя — сплошное везенье!

Чувство удовлетворения переполняет меня. Я словно шар, наполненный водородом. Можно к потолку взмыть, но можно и сгореть, если кто-то чиркнет сдуру спичкой.

Я разрезаю ножницами бинты на его ногах. Я ослабляю натяг удавки, вытравив около метра шнура с крюка. Затем усаживаю своего палача на диван и сажусь рядом, обняв его за плечи. Руки ему освобождать не рискую — не справлюсь с двоими, если они дружно взбесятся. Силы мои не те, нацеленность моя уже не та...

— Ну отчего же всё наперекосяк, — возражаю я. — Такую жену сумел отхватить! Жил бы и радовался.

— Спасибо тебе за Русских, — вдруг говорит он. И плачет.

И я вдруг тоже плачу...

Откуда только слезы взялись в смертельно обезвоженном организме? Священные капли влаги орошают мои стекленеющие глаза. Ком в горле пропускает несколько всхлипываний. Какое блаженство, какой подарок — перед самым Уходом. Мы сидим, сцепившись телами, как сиамские близнецы, и плачем — каждый о своем...

«Спасибо за Русских...» Ради этих слов стоило сделать все, что я сделал!

— Твоя Идея, хоть и пишется с прописной буквы, готова осчастливить не только философов, — бросаю я в воздух жестокие слова.

— Я знаю, Дима́с, знаю. А у тебя какая идея? Дзен?

— Дзен — не идея. Это состояние души. Это отрицание всего и одновременно утверждение всего.

— Запомню. Спасибо тебе, Дима́с.

— Откуда у тебя брали кожу для пластической операции? — спрашиваю его, как брата. — Почему не с задницы?

— С поясницы, — легко и естественно отвечает он. — И еще с боков, где ребра. Задница у меня тогда в прыщах была, да и родители почему-то воспротивились.

— А конфету как ты исхитрился изготовить?

— Конфета — ерунда, — дергает он плечом, словно отмахивается от глупого вопроса. — Я же из семьи врачей, если помнишь... Да и с женой ума поднабрался, она ведь тоже... из этих... Я очень виноват перед тобой, Дима́с.

— Не надо, Щюр. Ей-богу, не надо, я же тебя простил. Ты — всего лишь орудие, рукоять которого так далека от наконечника, что вообразить это расстояние страшно.

— А ведь я наврал тебе, — усмехается он, ворочая затекшей шеей. — Помнишь, когда сказал, что раньше ты не был подлецом? Ох, каким же подлецом ты был, Дима́с... Мне рассказывали, как один твой коллега, учитель истории, попросил тебя отредактировать новый, еще не изданный учебник истории, который он сам написал. Дал тебе рукопись строго конфиденциально и даже деньги за работу готов был заплатить. Ну, и что в результате вышло?

А что такого вышло, с трудом припоминаю я. Тот бойкий карьерист, если не ошибаюсь, в главе о Древнем Китае позволил себе выставить императора Ву в недостойном, карикатурном виде. Вдобавок он не отразил влияния чань-буддизма и шаолиньских монастырей на культуру народов Китая да и всего Дальнего Востока. Возмутительный непрофессионализм. Делом моей чести было уведомить об этом казусе вышестоящих товарищей...

— ...Ты ведь не просто переправил рукопись в Гороно и сделал это не то что без разрешения, даже без уведомления автора! — продолжает Щюрик, увлекаясь. — Ты ведь дал ее почитать именно тому чиновнику, который, как ты достоверно знал, был личным врагом твоего историка. Славная получилась интрига.

— Зато всякие глупости в печать не попали, — не могу я не возразить.

— Да, и человека пинком под зад на очередной аттестации... Ты совершаешь подлости, Дима́с, в полной уверенности, что сражаешься за правду.

О чем он, удивляюсь я. О себе, о своей ситуации? К чему была эта притча — этот, с позволенья сказать, коан?

— Моралист Барский, — морщусь я. — Думаешь, не знаю, как ты звал меня «шибздиком»? За глаза, конечно. Я это знаю и совершенно по этому поводу не волнуюсь, как не волнуюсь, например, когда соседский таракан приползает ко мне в гости. Я просто снимаю с ноги тапок...

А ведь он о том, догадываюсь я, что, по его мнению, кое у кого полностью атрофировалось чувство вины. Не будем тыкать пальцем, у кого... Вот это да! Тайная ненависть ко мне, которую Барский столько лет вынашивал в уродливом сердце, оказывается, приняла не только форму отравленной конфеты, но и расплющила его здравый смысл. Оно и понятно, должен же он как-то оправдать свой поступок? Вот скрытый комплекс и подсказывает: Клочков — подлец, Клочков не способен увидеть содеянного им зла.

Плевать. Оставим в покое психоанализ, оставим в покое проблему относительности зла и добра.

Как же мне их всех жаль! Как же не хочется мне лишать этих трех существ той единственной вещи, которую они еще не потеряли, — их собственной Реальности. Щюрик Барский, его жена Ида, их ребенок Леонид...

Но!

Сказать, что я без чувства вины? Да жил ли я хоть одну минуту без этого чувства! Без этой воронки, которая утащила мой разум на самое дно Мудрости. И за что бы, спрашивается, Мiр так страшно казнил меня, будь я невинен?

— Мне больше нечего рассказать, честное слово, — опасливо напоминает о себе Щюрик. — Ты что-нибудь решил?

Я снимаю руку с его плеча, отодвигаюсь и отвечаю по возможности спокойно:

— Сейчас позвоню Коле.

Затем поставлю точку в этой затянувшейся истории, добавляю мысленно. Точку познания Истины...

В центре воронки

{КАТАРСИС}

...Вечное чувство вины — это палач, искусство которого превосходит даже умельцев из Древнего Китая. Казнь, растянувшаяся почти на два десятка лет, — что может быть изощреннее?

Но всякая казнь когда-нибудь кончается. Радуйся этому, смертник...

И ты, Щюрик, и твоя жена, и твой сын уже покаялись. Моя очередь. Сдохнуть без покаяния — дурной тон, братья и сестры. Тем более, если Причина Всего настолько проста. Начало нынешних суток, которые так скоро для нас закончатся, лежит далеко в прошлом. Помню, я болел и никак не мог поправиться...

В классе, кажется, девятом. Всю четверть пропустил, в школу не ходил. Точные даты по молодости да по глупости забываются, когда не придаешь им должного значения. Мы с тобой снова тогда сдружились, изредка встречались — подальше от родительских глаз. Сидели, помнится, в каком-то уличном кафе и