Полдень, XXI век, 2002 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

И руку, бросая снежок, ты ломал, и очки в выгребную яму ронял... Но чего мы только не вытворяли в отсутствие твоих родителей — если б знали они, из дому боялись бы на минуточку выйти! Ты был лидером, а я — так, привесок, подпевка. Хвостик. По двенадцать лет нам было... Кидали мы порох на раскаленную сковородку — не горстями, конечно, Боже упаси! По одной, по две, по три порошинки за раз, не больше. Ослепительные искры взлетали к потолку, как праздничный фейерверк. Микроскопические ракеты. Завораживающее зрелище. Порох изымался из полусгнивших патронов времен Второй мировой, которые мы собирали летом на полях былых сражений. Железо сгнивало, а порох почему-то нет. Вынув начинку из гильзы, мы ее сушили. Немецкий порох — маленькие пластиночки квадратной формы. Советский — маленькие колбаски-цилиндрики. Советский летал заметно лучше и потому ценился выше. Ты кидал боезапас на сковородку и преспокойно стоял рядом, наблюдал. Я кидал и отбегал в сторону, боясь, что искра в глаз попадет, или пугливо приседал возле плиты, но ты никогда надо мной не смеялся... И вот однажды выменял ты где-то здоровенный авиационный патрон, более похожий на снаряд. Может, и вправду снаряд? Сантиметров десять в длину. И пороху, должно быть, там было немеряно, и порох, должно быть, там какой-то особый, новый... Это был праздник. Но как подступиться к шкатулке с драгоценностями, как вскрыть ее? Патрон на удивление хорошо сохранился, никаких следов коррозии. И гильза, и пуля — устрашающей заостренной формы... Вынуть пулю, предложил я. Плоскогубцами. Зажать гильзу в тисках — и... Сказано — сделано. Ты прикручиваешь тиски к папиному письменному столу, закрепляешь в них патрон, а я — жмусь на диване в противоположном конце комнаты. Ты дергаешь плоскогубцами, дергаешь — ноль эффекта. Прикипело, выносишь ты приговор. Надо по краям пулю оббить. Идиот, кричу я, вдруг она разрывная? Лучше в самой гильзе дыру проделать и весь порох ссыпать. Чем проделать? Да хоть гвоздем. Патрон уже закреплен, молоток и гвозди — в ящике под шкафом... И работа закипает вновь. Ты колотишь молотком по гвоздю, пробивая в гильзе дыру, а я бегаю по комнате с одной мыслью: лишь бы не грохнуло. Как вдруг... Готово! — радуешься ты. Смотрим. Отверстие, увы, получилось с загнутыми внутрь краями — хоть и немаленькое оно, порох никак не желает высыпаться. Порох-то здесь и вправду был особенный — необычайно крупные такие колбаски. Не вытряхивались, зараза! Надо пилить, сказал тогда я в отчаянии. Взять ножовку по металлу... Работал, разумеется, опять ты, а я выскочил из комнаты. Очень хотелось сбежать из квартиры, но стыд не позволил. Минут пять длилась эта пытка, и капризный патрон сдался-таки! Слышу — зовешь ты меня. Увидел я результат наших совместных трудов и чуть в штаны не наделал от страха. Что ж ты, идиот, говорю, так близко от пули пилил?! Подальше от горловины не мог? Кто же знал, что она такая длинная, улыбаешься ты. А пуля, между прочим, на самом деле оказалась непростой — некое серое вещество было залито в оболочку. Пошла бы ножовка буквально на миллиметр левее... К тому же металл в месте распила раскалился — не дотронуться. Вот в такие опасные игры, было время, мы с тобой играли...

Порох, добытый из авиационного патрона, как выяснилось, летать со сковородки наотрез отказался. Просто сгорал, издевательски шипя, — и всё удовольствие. Полный облом. Мучения были напрасны. Но дело совсем в другом. В тот раз — да, обошлось, и даже твоя врожденная невезучесть решила постоять в сторонке, хихикая в кулак. Через неделю стало ясно, почему.

Через неделю мы с тобой взялись осуществить в ванной запуск баллистической ракеты из наземного положения...

Время стремительно уходит, я чувствую это каждой клеткой умирающей плоти. Признание — вот катарсис, который нам всем нужен. Катарсис, дети — это очищение. Поэтому я вынимаю диктофон и включаю запись на воспроизведение.

Некоторое время слушаем молча.

— Голоса персонажей всем понятны? — уточняю на всякий случай. Идея Шакировна едва сдерживается, чтобы не вскочить.

— Вы его что, пытали? — атакует она меня. — Почему Андрей Гаврилович так странно слова выговаривает?

У нее почти истерика. Да что там, истерика и есть. Впервые вижу, чтобы эта стальная женщина потеряла самообладание. Еще мгновение, и она снова бросится на меня...

— Нет, просто у него песок во рту, — максимально спокойно вру я. — Перед интервью мы с ним немножко по земле покатались. В остальном — все в рамках закона.

Бдительность, Клочков, бдительность. Третий глаз, «спинной мозг»... Дослушиваем запись без приключений, и я выключаю диктофон.

— Дальше, — сипло просит Щюрик.

— Дальше профессора не стало, — говорю я. — Это случилось уже без слов.

Они осмысливают услышанное. Я жду. Время стремительно уходит...

— Ты, вообще, понял, о чем была речь? — обращаюсь я к Щюрику.

Барский тупо молчит. Куриная кожа его так называемого лица быстро приобретает гнилушный оттенок.

— Это ложь! — кричит женщина. — Я не знаю, что это за трюк, но это же чушь собачья!

Кого она хочет убедить? Меня? Или своего недоделка-мужа? Я решительно возвращаю себе инициативу. Я вновь обращаюсь к мужчине, только к нему, ибо для него и были сохранены эти предсмертные откровения.

— Да, Щюрик, да. Несмотря на технические ухищрения, ты упустил, что половая связь между твоей женой и господином Русских все-таки существовала. А проморгал ты это не только потому, что он имел ее довольно редко. Он имел Идею Шакировну в гинекологическом кресле, идиотик ты мой! Игра у них была, у профессора и медсестры — якобы осмотр. «В доктора». Медсестра подыгрывала похотливому козлу. Главное, на полном серьезе, никаких смешков или, там, оргастических стонов! Какая гадость... Нравилась ли ей эта игра? Может, и нравилась, выгоды-то для нее вроде бы никакой. А ты, растяпа, если и ловил в свой приемник каждое слово, думал — работают люди... Эй, Равновесие-то держи, держи!

Женщина встает.

— Всем понятно, что это фальшивка, — брезгливо цедит она. — У вас навязчивая идея, Димочка. Вы силой заставила Андрея Гавриловича оклеветать и себя, и других. Зачем?

Лучше ей было этого не говорить. Лучше ей было не швырять в меня вопрос «зачем».

— Повернитесь, — прошу я.

— Что?

— Спиной ко мне.

Исполнено без возражений. Лишь плечами гневно передернула. «Навязчивая Идея»... Я подхожу сзади и обнимаю ее.

Время застывает.

Реакция женщины непредсказуема. Она не