Полдень, XXI век, 2002 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

металлической оправе — именно они, вероятно, и спасли твои глаза... А потом был взрыв. Бензиновые пары не просто горят, господа родители, — они взрываются; объясните это вашим детям. Но особенно эффектно рвется тара, в которой бензин хранится... Литровую банку с остатками горючего мы сдуру оставили там же, в ванной комнате. Вдобавок, готовя наше изделие к старту, ты пролил достаточное количество бензина — и на дно ванной, и на стиральную машину. Как же глупо это всё вышло... А потом я метался по квартире, не зная, что делать, выскочил на лестницу и начал ломиться к соседям. А потом были врачи, носилки, твои душераздирающие крики... и лицо, которое снилось мне много ночей подряд... и мой собственный нескончаемый крик: «Я же говорил ему накрыться тазом, говорил!..»

Алюминиевая трубка воткнулась в потолок, и куски огня полетели вниз. Стеклянная банка с бензином, стоявшая на стиральной машине, взорвалась практически одновременно с пуском ракеты. Сжимая в руках штепсель шнура зажигания, ты прятался на четвереньках за чугунным бортом, но любопытство — оно ведь бывает сильнее даже инстинкта самосохранения. Вот и высунул ты свою кудрявую головушку. Ах, эти пикантные кудряшки, где они? Объект восторженного девчоночьего интереса... На голове твоей с тех пор не было больше волос. Вообще. Ни бровей, ни, ясное дело, усов. Не росли-с... А родители твои наконец спохватились и на корню подрубили наше с тобой плодотворное сотрудничество. Ты отстал на один класс, перешел в другую школу. Меня не подпускали к тебе столько лет, что мы успели забыть прошлое.

Хотя можно ли забыть ТАКОЕ прошлое? Для тебя, как видно, это стало непосильной задачей. А для меня?

5. Коан в коане.

(Сиамские близнецы делят между собой имущество подлеца)

Если Барский не виноват, почему он не взывает к справедливости, думаю я, присев на край разложенного двуспального дивана — поверх постельного белья. Почему не просит хотя бы о том, чтобы его из петли на минуточку вытащили, дали отдых измученным ногам? Он что, герой?

Жить трусом, а умереть героем — как же это пошло...

Я размышляю, сражаясь с распухающей в сознании дурнотой. Чтобы вскрыть гнойник, приходится воспользоваться записной книжкой — самым отточенным из всех режущих инструментов.

— Если просят — делай, — читаю я сам себе. — Не просят — не делай, но пойми, почему не просят. В этом — независимость от Реальности, а не в глупом барахтанье в болоте причинно-следственных отношений.

— Это о ком? — неожиданно интересуется Щюрик.

— О тебе, конечно. Почему, черт возьми, ты ни о чем меня не просишь?

— Потому что я — номер один, — он пытается засмеяться. — А ты — номер два.

Тратить силы на отражение этого выпада? Нелепость.

— Есть новая версия, — говорю я пленнику. — Минут пять назад появилась. Там, в детской комнате. Надеюсь, ты не против моих методов дознания? Вот послушай и подумай... Предположим, отравил меня не ты. Оно и правда — не справиться тебе с такой хитрой работой, как начинка конфеты спорами ботулизма. Тогда кому я помешал? С какой стати свет клином на мне сошелся, да так остро, что кому-то пришлось радикальные меры принимать? Не забывай, что конфету я принял не из чьих-то, а из твоих рук... Объяснить эти странности можно только тем, что дело, собственно, не во мне. Объектом атаки был вовсе не я. А кто? Давай зададим несколько вопросов. Кто из твоих знакомых, ныне покойных, был раньше опытным инфекционистом — еще до того, как принял отделение гинекологии? Чья рука, кроме твоей, могла подложить отраву в упаковку, которая мирно лежала в твоем кармане? Наконец, чьему тайному счастью мешал спятивший, больной ревнивец вроде тебя, Щюрик?

— Это неправда, — говорит Идея Шакировна так, что стекла в секретере дребезжат. — Не верь ему, умоляю. Про меня и Гаврилыча — неправда.

— Любой сговор, пока он не выплыл наружу — неправда, — спокойно парирую я. — Профессор и медсестра — как же это пошло. Одна таблетка — и нет проблемы. Любовники хотят избавиться от незадачливого мужа, а страдает посторонний человек. Пошло, господа.

Куриная кожа на лице Щюрика натягивается так, что, кажется, вот-вот лопнет.

— Ложь! — гремит Идея Шакировна. — Какая ложь! Да я, если захочу, супом его отравлю, и сто вскрытий не подтвердят мою причастность.

С подвешенным к люстре человеком что-то происходит. Я наблюдаю за ним. Он, скосив взгляд, смотрит на свою жену; прерывисто моргая, он смотрит только на нее, только на нее... Работа его мысли почти вещественна. Красота фигур, рождаемых его сознанием, изумительна.

— Логично, — говорит он вечность спустя. — В твоей новой версии, Дима́с, почти нет противоречий, но есть один серьезный изъян: на самом деле все было не так.

— Докажи, — требую я.

— Зачем? Просто я знаю, как оно было и кто во всем виноват.

Опять молчание. Вечность минует за вечностью.

— Хорошо, я расскажу, — произносит Щюрик, как в прорубь ныряет.

Я встаю. Неведомая сила поднимает меня с дивана, расправляет мне спину.

— Это я тебя убил, — прыгает, бьется об лед его голос...

Он сдался!

Всё прежнее — забыто. Все версии на свалку. Краткий миг триумфа. Тот, чей мозг был орудием Кармы, тот, чья жизнь была всего лишь звеном, малой частью сковавшей меня цепи, — сдался. Слабое звено надорвано...

— Что же ты делаешь, дурак? — стучит руками об пол бывшая моя навязчивая Идея. — Димочка, умоляю вас, не верьте ему!

— Я тебе всегда завидовал, — говорит Щюрик. — Я — лысик, юродивый. А ты — вон каким супером стал.

— Может, ты не мог мне простить, что в ванной был не я? — подсказываю я ему. — Думал, я тебя подставил?

— И это тоже, — легко соглашается он. — Пусть.

— Ты думал, я послал тебя в ванную, а сам струсил. Но ведь, вспомни, я вообще предлагал никому туда не ходить, а шнур зажигания продеть под дверью. Плюс к тому — я же приказывал тебе тазом накрыться! Приказывал?

— Ты прав, все так и было, — соглашается он.

Голос его трепещет. Вероятно, от стыда.

— Ты думал, что я виноват в провале испытаний, — помогаю я ему. — Взрыв — на моей совести, правда?

— С бензином — да, твоя была придумка, — говорит он с вызовом.