Капралъ - Геннадий Борчанинов

— Ур-р-ра-а-а-а!!! — горланили все, и я тоже, вселяя натуральный ужас в неприятеля.

Вот они, дикие московитские орды, в очередной раз вышли из своей чащобы, чтобы научить просвещённую Европу хорошим манерам. По-другому в Европе, видимо, не понимают.

Усадьбу заняли, пруссаки отходили всё дальше и дальше, уже почти и не цепляясь за укрытия и выгодные позиции.

Филимона и остальных я увидел тут же, во дворе, целых и невредимых, и невольно испытал некоторую гордость за правильно отданный приказ. Чему-то, значит, я уже научился.

На этом подворье мы снова остановились, но не потому, что неприятель слишком яростно отвечал, а потому что пришёл приказ от капитана Далевского. Вскоре явился и сам капитан с остальными офицерами.

— Молодец, — скупо похвалил он меня.

Сработано, значит, и в самом деле неплохо.

Усталость пришла только сейчас, когда мы прогнали неприятеля в крепость. Курцфорштадт был взят, над самым высоким зданием гордо реял русский флаг, по которому из крепости стреляли пушки, без какой-либо военной необходимости, просто из природной вредности.

Я занимался тем, что подсчитывал потери и осматривал роту, пока солдаты под шумок разоряли дома и подворья. Убыло убитыми и ранеными девятнадцать человек, и третья рота первого батальона Троицкого пехотного полка теперь не набирала и сотни солдат. Кого-то, конечно, ещё поставят на ноги и вернут в строй, но всё равно, некомплект значительный.

Праздновать ещё было рано. Взяли только предместье, да и здесь работы ещё хватало, сама крепость же оставалась целой и почти невредимой, регулярно постреливая по нам из пушек, гораздо активнее, чем наши же пушкари.

Как только предместье зачистили, по главной улице прямо к воротам выехал парламентёр, один из штабных офицеров. Верхом на мерине, с белым флагом, как положено. Не сдаваться, само собой, требовать капитуляцию у гарнизона крепости. Стрелять защитники перестали, и мы разглядывали валы и бойницы, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь, что будет полезно при штурме.

Напротив крепостных ворот парламентёр остановился. Лошадь его нервно переступала с ноги на ногу, сам парламентёр ёрзал в седле, глядя на стену. Не хотел бы я сейчас оказаться на его месте.

Прочие офицеры и сам генерал фон Штофельн крутились чуть позади, в тылу, напряжённо следя за посланником. Пруссаки на контакт не шли.

Парламентёр помахал флагом, покрутился у ворот, обернулся к нам. Снова подъехал к воротам, покричал на немецком. Ему даже не ответили.

Меня терзало нехорошее предчувствие, но всё обошлось, убивать человека с белым флагом пруссаки не стали, даже когда он повернулся к ним спиной и поехал обратно к нашим позициям.

— По-хорошему, сталбыть, не хочут… — сказал капрал Темников.

Всю ночь наши артиллеристы устанавливали орудия.

Под прикрытием домов и заборов, в огородах и дворах. Всё по науке, по артикулу, как положено, шуваловские гаубицы подтянули, как только наступили сумерки, в темноте, чтобы устроить гарнизону неприятный сюрприз. Можно было, конечно, бить и с прежних позиций, но здесь, в Курцфорштадте, позиция была наилучшая для обстрела навесом. Отсюда простреливалась вся крепость, от одной и до другой стены.

Нам же, простой пехоте, выпала честь обустроить позицию для расчёта гаубицы, и я из сержанта снова превратился в прораба. Найти лопаты, оборудовать место, распределить людей на работы. Следить, чтобы солдаты не разбежались грабить то, что осталось от предместья.

Солдатам, впрочем, было не до грабежа. Они валились с ног от усталости, не только после боя, но и благодаря тяжёлой работе. Те же самые гаубицы требовалось затащить на позиции, и сил одних только расчётов не хватало. Мне, конечно, не приходилось лично впрягаться или толкать застрявшие орудия, но головной боли хватало и без этого.

Утром, на рассвете, на Кюстрин упали бомбы.

Обстрел начался, зажигательными боеприпасами, навесом, шуваловские гаубицы закидывали их за стены и валы, непосредственно в город. Со стен отвечали, но безрезультатно, просто не давая нам расслабиться. Беспокоящий огонь со стен не прекращался ни на минуту, а вот наша артиллерия работала не так часто, но гораздо результативнее. После нескольких выстрелов из-за стен повалил густой чёрный дым.

После ещё двух часов обстрела над городом взвился ещё один столб дыма.

Мы же пока бездельничали. В основном. Эта осада казалась мне во всём неправильной, нетипичной, и так оно и было. Если Мемель мы брали по науке, то здесь приходилось действовать по наитию, и даже самому маркизу де Вобану пришлось бы поломать голову, чтобы взять эту крепость.

Поэтому Кюстрин закидывали бомбами, выжигали как могли, надеясь, что гарнизон сложит оружие. Город постепенно разгорался, как разгораются дрова в печке, огонь перекидывался с одного здания на другое, дым валил густыми клубами, а ночью над стенами висело красное зарево.

Поначалу мы радовались каждому попаданию. Гаубицы гулко бахали, снаряды пролетали над нашими головами и падали на город. Потом стало совсем не смешно, особенно, когда ветер доносил до нас истошные вопли и крики.

Пожар они тушили всем миром, как могли, но без особого результата, тем более, что наши гаубицы подкидывали новых и новых снарядов за стены. Гарнизон огрызался как только мог, швырялся ядрами в несколько раз чаще, но это тоже было отчаяние обречённых.

У кюстринского гарнизона могла быть только одна надежда — что сюда подойдут основные прусские силы во главе с королём Фридрихом, и он вынудит нас снять осаду. У нас, наоборот, надежда была на то, что гарнизон сложит оружие раньше, чем сюда подойдёт Фридрих.

Пожалуй, из всей армии только я один знал наверняка, что эта осада успехом так и не увенчается, и, наверное, поэтому особо и не старался. Дат я не помнил, но то, что Кюстрин мы так и не возьмём, кажется, осталось в памяти. В кампании этого года гремел Цорндорф, а не Кюстрин.

А вот насколько далеко отсюда этот самый Цорндорф, я и понятия не имел. Карты мне не показывали, а расспрашивать бесполезно. Никто не знает.

Вскоре появились и первые слухи о Фридрихе.

— Король ихний, говорят, сюда идёт, а с ним сто тыщ войска, — пересказывал Никифор с чужих слов.

Я как раз подошёл к костру, на котором доварилась каша.

— Говорят или идёт? — спросил я.

Никифор глянул на меня исподлобья и отвернулся.

— За что купил, за то и продаю, господин сержант, — сказал он. — Сказывали, сюда идёт, осаду снимать.

— Врут небось, — сказал Григорий. — Им-то откуда знать, нешто им прусский штаб докладывает?

— Может и врут, —