Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

— Куда угодно! В Америку, к черту на рога! Он мне это сказал сегодня утром. Он готов бросить все! Ради нее. И тогда у нас будет не династический брак, а династический кризис. Смута. Опять стрельцы, опять кровь. Ты этого хочешь?

Брюс наконец перестал улыбаться. Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе.

— Ты серьезно? Он так сказал?

— Да. И я ему верю. У него в глазах был такой огонь… Это, Яков, бунт отчаяния.

Брюс задумался. Он постучал пальцами по столу.

— Если так… То это меняет дело. Бунт нам не нужен. Особенно перед войной. Но что ты предлагаешь? Отменить свадьбу? Петр уже дал слово послам.

— Петр — хозяин своего слова. Захотел — дал, захотел — взял обратно. Или переиграл. Нам нужно убедить его, что этот брак вреден. Не для Алексея — плевать Петру на чувства сына. Вреден для России.

— И как ты это сделаешь? Аргументы про «дурную кровь» для него — пустой звук.

— Я найду аргументы. Мне нужно только одно — поговорить с ним. До того, как он выйдет к гостям и объявит помолвку.

— Он сейчас занят, — покачал головой Брюс. — Готовится к ассамблее. Екатерина с ним, цирюльники… Не пустит.

— Плевать! — я схватил Брюса за рукав халата. — Яков, это важно! Важнее Виниуса! Если мы сейчас не остановим это колесо, оно раздавит нас всех! Организуй мне аудиенцию. Прямо сейчас. Как граф Небылицын, как черт из табакерки — мне все равно. Проведи меня к нему!

Брюс посмотрел на мою руку, сжимающую его рукав. Потом мне в лицо. Он увидел, что я не отступлю. Что я готов драться.

Он вздохнул, достал из кармана часы-луковицу, щелкнул крышкой.

— Пять часов. Он должен быть в своем кабинете, просматривает речи. Екатерина, скорее всего, там же.

Он захлопнул часы.

— Ладно. Пойдем. Рискнем гневом Государя. Но учти, Петр: если он тебя выгонит, я не виноват. Ты сам суешь голову в пасть льву.

— Я знаю, — выдохнул я. — Идем.

Мы вышли из кабинета. Брюс кликнул слугу, велел подать карету. Я поправил парик, одернул камзол.

Летний дворец гудел. Подготовка к ассамблее вышла на финишную прямую. В вестибюле лакеи в хрустящих, расшитых золотом ливреях тащили огромные корзины с цветами — явно оранжерейными, из Аптекарского огорода, вырванными из тепла в лютую стужу. Воздух был густым от запахов хвои, воска и сдобного теста. Мимо, шелестя накрахмаленными юбками, проносились горничные; гвардейские офицеры, уже при параде, перекрикивались, обсуждая предстоящее веселье.

Чеканя шаг рядом с Брюсом, я заставлял себя держать спину. Синий бархат и серебряное шитье графского камзола сидели как влитые, но под дорогой тканью я ощущал себя инородным телом, окалиной в глазу. Самозванец, явившийся на чужой пир с зарядом взрывчатки за пазухой. Брюс кивал знакомым с привычной светской уверенностью, и лишь напряженная жилка на шее выдавала: он тоже идет не на праздник, а на штурм.

Парадная лестница осталась позади. Гвардейцы у дверей личных покоев, опознав Звездочета и мгновенно признав во мне новоиспеченного графа Небылицына (слухи во дворце распространяются быстрее чумы), распахнули створки без лишних вопросов.

— Генерал Брюс и граф Небылицын! — гаркнул дежурный камердинер.

В приемной было тише. Секретарь, вскочив из-за стола, согнулся в поклоне.

— Его Величество у себя? — бросил Брюс на ходу.

— Так точно, Яков Вилимович. С Государыней. Кофий кушают. Велели не беспокоить, но для вас…

Договаривать он не стал, навалившись плечом на тяжелую дубовую дверь.

Мы шагнули внутрь.

Волна тепла, почти жара, ударила в лицо. Огромный камин, облицованный голландскими изразцами, пожирал березовые поленья с уютным гулом. У окна, за круглым столиком, расположились Петр и Екатерина.

Картина была обезоруживающе домашней. Царь, сменивший мундир на просторный стеганый шлафрок, распахнутый на груди, и мягкие туфли, держал крошечную чашечку. Свободной рукой он энергично жестикулировал, увлеченно что-то рассказывая. Екатерина, в простом платье, без корсета, с распущенными по плечам темными волосами, слушала его, подперев щеку ладонью. Ее смех — тихий, грудной, счастливый — наполнял комнату. Рядом, на пушистом ковре, свернулась клубком Лизетта, любимая левретка Петра.

Замкнутый контур абсолютного счастья. Островок штиля в океане государственных штормов. Не Император и его спутница, а просто мужчина и женщина, наслаждающиеся утром. Идеальное равновесие системы перед тем, как в нее подадут критическое давление. Они жили предвкушением вечера, гостей и триумфа, не подозревая, что я пришел все это разрушить.

Скрип двери заставил их обернуться.

Лицо Петра, обычно суровое, задубленное ветрами и заботами, просияло. Морщинки вокруг глаз разбежались веселыми лучиками.

— О! — бас Императора заполнил пространство, он с стуком отставил чашку. — Кого я вижу! Ваше Сиятельство! Граф Небылицын собственной персоной!

Он поднялся навстречу, запахивая халат.

— Пожаловали! А мы тут с Катенькой пари держим, в каком камзоле ты на ассамблею явишься. Я ставил на синий, она — на зеленый. И, гляди-ка, виктория за мной!

Екатерина тоже встала, лучась теплом.

— Здравствуй, Петр Алексеевич. Проходи, дорогой. Рада видеть. Совсем пропал в своем Игнатовском. Уж думали, зазнался граф, старых друзей забыл.

Она протянула руку. Я склонился, коснувшись губами пальцев. От кожи пахло ванилью и спокойствием.

— Здравствуй, Государыня. Здравствуй, Петр Алексеевич.

— Ну, чего застыли как истуканы? — Петр хлопнул меня по плечу с силой кузнечного молота. — Проходите, падайте! Яков, ты чего в дверях жмешься? К столу! Кофию? Или чего покрепче для разгона крови? Анисовая есть, личного настоя!

Он пребывал в зените своего могущества. Победитель в войне, отец, вернувший блудного сына (как он полагал), творец новой легенды. Жизнь удалась, чертеж воплотился в реальность. Он предвкушал вечер: вытянутые лица послов, объявление о помолвке Алексея, закрепление союза с Европой. Он чувствовал себя Главным Архитектором, у которого каждый кирпич ложится в кладку идеально.

Я смотрел на него, ощущая, как внутри все смерзается в ледяной ком. Видеть эту радость было физически больно. Потому что я принес не поздравления. Я принес детонатор.

Я пришел сообщить, что фундамент его проекта дал трещину. Что мечта о династическом браке — это яма. Что его сын — на грани срыва резьбы.

Взгляд скользнул по Екатерине. Она снова села, разливая кофе, — плавные, умиротворяющие движения. Она верила, что бури позади.

Брюс замер у двери, сложив руки на груди. Он молчал, предоставив мне право нанести первый удар.

Петр, не замечая моего состояния, продолжал фонтанировать энергией.