Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

твердого переплета во внутреннем кармане. Книга излучала тепло — его материализованное «спасибо». Сценарий в его голове был расписан по секундам: после официоза отвести Смирнова в сторону, передать сверток, увидеть скупую инженерную улыбку.

Затем — объявление о помолвке. С Изабеллой. Смирнов дал слово, а его слова — пудовое железо.

А вот и Белла. Она стояла в тени дальней колонны, скромная, в сером платье, оставаясь при этом центром зала. Взгляды встретились: надежда в ее глазах требовала ответа. Едва заметное подмигивание, микроскопическое движение ресниц: «Ситуация под контролем». В ответ — неуверенная, теплая улыбка.

Проигнорировав шепчущихся послов — австрийца, англичанина, француза, — Алексей занял позицию на возвышении, по правую руку от пустых тронов. Расправил плечи, ладонь легла на эфес. Пик формы. Судьба переиграна, счастье — заслуженный трофей.

Удар жезла об пол расколол гул голосов.

— Его Величество Император Петр Алексеевич! Ее Величество Государыня Екатерина Алексеевна!

Распахнутые двери впустили Петра в темно-зеленом мундире Преображенского полка. Он вел сияющую в парче Екатерину сквозь коридор приветственных криков.

Алексей подался вперед, улыбка стала шире. Он искал в глазах отца тот самый заговорщицкий огонек: «Ну что, сын, удивим Европу?».

Контакт не состоялся. Петр смотрел сквозь него.

Лицо Императора было каменной маской. Вместо отца, вернувшегося с праздника, в зал вошел судья, готовый зачитать приговор. Сжатые в нитку губы и ходящие ходуном желваки не оставляли места для иллюзий. Взгляд упирался в пустоту поверх голов.

Холодная игла кольнула под ребра. Следом, соблюдая дистанцию в три шага, двигалась свита. Меншиков, сверкающий как елочная игрушка, Головкин, Апраксин, Брюс.

И граф Небылицын. Петр Смирнов.

Образ фаворита на пике могущества.

Их взгляды пересеклись.

Бледный, как мертвец, Смирнов транслировал какую-то вину. Никакого триумфа. Никакого «Вопрос решен». Только безмолвное: «Я не справился», едва уловимое отрицательное движение головой подтвердило катастрофу.

Улыбка сошла с лица, как осыпающаяся штукатурка. Рука на эфесе потеряла силу.

Переговоры провалились. Учитель проиграл.

Либо…

Сознание пронзила страшная гипотеза. А были ли переговоры? Возможно, инженер человеческих душ, этот великий прагматик, просчитал варианты и решил, что союз с Ганновером выгоднее? Что Алексей обязан лечь под каток государственных интересов, как когда-то сам Смирнов в Версале?

Петр взошел на трон. Смирнов занял место неподалеку, справа, уткнув взгляд в пол.

Оглушенный музыкой, Алексей был посреди ликующей толпы в абсолютном вакууме. Снова один. Надежда выгорела дотла за секунду. Взглянуть на Изабеллу, все еще улыбающуюся из своего угла в ожидании чуда, не хватило духа. Она не видела лица Петра. Не видела глаз Смирнова.

Церемониймейстер ударил жезлом.

— Тишина! Его Величество желает говорить!

Петр поднялся, обводя зал тяжелым взглядом.

Момент истины настал. Сейчас прозвучит имя принцессы Шарлотты, и капкан захлопнется навсегда.

Глава 18

Духота зала Ассамблеи давила, будто я открыл заслонку горячей печи. Костюм тисками сдавливал ребра, словно здесь действовали иные законы физики. Вокруг, в сиянии свечей, бриллиантов и фальшивых улыбок, праздновали викторию, а мне хотелось залить топку горячительным до полного отключения сознания. Или просто завыть волком.

Разговор в кабинете Петра обернулся провалом. Это была катастрофа инженерного масштаба. В ушах до сих пор стоял звон от царского крика, срывавшегося на визг.

— Род! Ты понимаешь, Смирнов, что есть Род⁈ — орал он, брызгая слюной и глыбой нависая надо мной. — Это тебе не твой механизм, где шестерню выкинул — новую вбил! Это Кровь! Союз! Ганновер нам нужен как воздух! Вена нужна! А ты мне тут про любовь толкуешь?

Он метался по кабинету, сшибая стулья с грацией разъяренного медведя.

— У царей нет любви! Есть долг! Я свою Дуньку, Евдокию, в монастырь заживо упек — ради России! Ради обновления! А этот щенок нос воротит? От принцессы?

Я пытался пробить эту броню логикой. Упирал на здоровье, на «гнилую породу», на то, что Шарлотта не выдюжит. Твердил, что ее кровь жидка для нашего климата, что она не даст здорового наследника. Но Петр меня не слышал. Он видел перед собой карту Европы, расчерченную границами. Брак сына был для него политикой.

И тогда я пошел ва-банк.

— Если вы сломаете Алексея, Государь, — тихо произнес я, глядя прямо в его налитые кровью глаза, — если он сгинет… я уйду за ним. Стройте свои заводы сами. Воюйте сами. Без меня.

Я не шутил. Алексей — мой главный проект, я уверен в этом. Лицо царя пошло багровыми пятнами. Рука метнулась к поясу, я приготовился к тому, что мой череп сейчас познает монаршую немилость. Думал — убьет. Раскроит голову, и дело с концом. Но он просто встал на месте, силясь протолкнуть воздух в легкие, и дрожащим пальцем указал на дверь.

— Вон! — рявкнул он. — Вон, пока я не забыл, что ты мне друг!

Вышвырнул. Не дав ответа, не оставив надежды. Как нашкодившего денщика. Правда Брюс позвал меня, когда Петр собрался в зал. Протокол все же, соблюдать надо.

Теперь, стоя в толпе разодетых придворных, я ждал развязки, как ждут падения топора палача.

Алексей обнаружился у подножия трона. Напряженный царевич походил на смертника за миг до залпа. Меловая бледность лица контрастировала с темным сукном, а пальцы, стискивающие эфес шпаги, побелели.

Поймав мой взгляд, он вложил в него столько отчаяния и немого вопроса, что сердце сбилось с ритма.

«Ну что? Смог? Убедил?».

Едва заметное, отрицательное покачивание головой.

«Нет. Я проиграл».

Свет в глазах царевича погас, будто задули свечу. На его месте занялся другой огонь — фанатичный блеск человека, которому нечего терять. Я знал этот взгляд слишком хорошо. Сейчас он выкинет фортель. Выйдет на середину, швырнет оружие под сапоги отцу и отречется. Прямо здесь, при послах. При всей Европе.

Это будет финал. Конец династии, конец Империи, конец всему проекту.

Я дернул головой, посылая ему яростный сигнал: «Стоять! Не смей! Жди!».

Но он уже не смотрел на меня. Его взгляд уперся в пустоту, проходя сквозь толпу и стены. Решение было принято.

Ощутимый толчок локтем под ребра вернул меня в реальность.

— Чего ты дергаешься, Григорий? — прошипел Меншиков. — Лица на тебе нет. Мин херц гневался? Слышно было, как орал.

— Гневался, — буркнул я. — Молись, Данилыч, чтобы сейчас небо на землю не упало.

— Да брось, — отмахнулся Светлейший, поправляя кружева с беспечностью ребенка. — Обойдется. Петр Алексеевич отходчив. Сейчас кубок осушит, подобреет. Гляди, какой праздник! Весь двор здесь!

Сияющий,