Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

— А применение в бою?

— В бой пойдут колесные «Бурлаки». Конструкция проще, зато надежность выше. Твои же тридцать монстров сведем в отдельную гвардейскую роту прорыва. На коротких дистанциях, чтоб врага пугать видом и грохотом, они сгодятся. Однако стратегическую ставку на них делать рано.

Нартов кивнул. Безнадежность в глазах уступила место расчету. Мечту я не уничтожил — лишь перевел в режим ожидания.

— Спасибо, — серьезно произнес он. — Решение будет найдено. Слово даю.

— Ищи. Тем временем все силы бросаем на ракеты. Это наш главный козырь.

Мы вышли во двор. Нартов, не теряя ни секунды, умчался раздавать указания, я же задержался, наблюдая за дымящими трубами.

Завод жил. Маховик военной машины набирал обороты.

Верхушки елей окрасились багровым, тревожным светом заходящего солнца. Устроившись на поваленном стволе сосны у самой кромки, я неспешно набивал трубку. Речной лед, подточенный снизу оттепелью, потемнел и стал ноздреватым, а шум воды на перекатах почти заглушал далекий ритмичный гул завода.

Тишину нарушил стук копыт, раздавшийся неожиданно близко. Обернувшись, я увидел, как из-за ивовых кустов вынырнул всадник. Одинокий, без свиты и охраны. Вороной жеребец нес седока в простом походном плаще, наброшенном поверх мундира.

Алексей.

Спешившись, он бросил поводья — обученный конь замер, лишь фыркая и выпуская пар. Царевич приблизился. Грязь на сапогах, осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами — всё выдавало крайнюю степень утомления.

— Здравствуй, Петр Алексеевич, — тихо произнес он.

— Здравствуй, Алексей. Присаживайся. В ногах правды нет.

Подвинувшись, я освободил место на бревне. Он опустился рядом, с наслаждением вытянул ноги, хрустнув суставами. Мы сидели плечом к плечу, словно вернулись в те времена, когда я учил его отличать ядро от картечи. Однако теперь рядом со мной сидел Наместник, а я оставался графом-призраком.

— Тихо тут, — заметил он, глядя на воду. — Благодать. Столица же полна шума, гама и стука топоров. Голова идет кругом. Каждый лезет с бумагами, каждый чего-то требует.

— Организм требует передышки, — парировал я. — Загонишь себя. Даже лошади нужен отдых.

— Некогда отдыхать. Война на пороге, сроки горят.

Помолчав, подбирая слова, он поднял прутик и начал чертить узоры на снегу.

— Отец дал добро. На поход. На всё. Сказал: «Веди. Я прикрою».

— Отличная новость. Значит, доверие к тебе полное.

— Верит… — Алексей горько усмехнулся. — А вот я…

Он осекся.

— Дрейфишь? — спросил я прямо.

Царевич резко повернулся. Привычные холод и уверенность в его взгляде уступили место растерянности. Перед неизвестностью пасует любой, и даже Наместник здесь не исключение.

— Боюсь, Петр Алексеевич. Швед или австрияк меня не пугают. Ужас внушает… масштаб.

Его рука обвела горизонт.

— Преображенские потешные бои остались в детстве. Локальные стычки — тоже. Грядет лавина. Я запускаю механизм, который перемелет пол-Европы. Десятки тысяч людей, города, крепости, обозы. Глядя на карту, я вижу, как она оживает. Эти стрелки — вены, по которым пульсирует кровь. Ошибка, малейший просчет — и эта кровь будет на мне.

Моя ладонь легла ему на плечо.

— Нормальная реакция. Бесстрашие — удел дураков. Страх работает как предохранитель, удерживая от глупостей. Не бойся ты, я бы сам нажал на тормоз.

— Однако как с этим жить? Ночами просыпаюсь в холодном поту. Кажется, упущено что-то важное. Пороха не хватит, мосты рухнут, армия встанет посреди степи и сгинет.

— Забудь о карте, — жестко оборвал я его. — Смотри под ноги. Масштаб пугать не должен. Бойся мелочей.

— Мелочей? — брови Алексея поползли вверх.

— Именно. Война состоит не из красивых стрелок и гениальных маневров. Война — это сапоги.

— Сапоги?

— Безусловно. Плохие сапоги сотрут солдату ноги. Стертые ноги не позволят дойти до позиции. Полк не выйдет на рубеж, фланг окажется открыт, и армия погибнет.

Я начал загибать пальцы, перечисляя:

— Война — это хлеб, плесневеющий в обозе из-за экономии интенданта на муке. Это колесо, ломающееся на переправе из-за халтуры кузнеца. Это отсыревший фитиль. Передвигать полки, словно фигуры на доске — удел полевых командиров. Твоя же миссия, Наместник, иная: обеспечить солдата кашей в котелке, сухими портянками и смазанным мушкетом. Стратегию оставь генералам. И «Бурлакам».

Алексей слушал, и лицо его разглаживалось. Простые, приземленные вещи возвращали его с небес на землю. Ужас перед абстрактной «лавиной» отступал под натиском конкретных задач.

— Снабжение, — пробормотал он. — Ты всегда твердил об этом.

— Логистика, — поправил я. — Это кровеносная система армии. Закупорка сосудов ведет к смерти организма. Забудь о славе, Алеша. Думай о гвоздях. Помнишь присказку? «Не было гвоздя — подкова пропала…»

— «…Враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя», — закончил он, медленно кивая. — Гвозди… Да. Это понятно. Это в моих силах. Проверить интендантов, пересчитать подковы. Обычная работа.

Напряжение покинуло его плечи. Передо мной снова сидел тот парень, с которым мы пили чай в мастерской, склонившись над чертежами.

— Знаешь, — произнес он вдруг, глядя на закат. — Я скучал по этому. По нашим разговорам. Во дворце все чего-то хотят: льстят, врут, плетут интриги, норовят урвать кусок. Здесь же… здесь всё просто. Здесь правда.

— Правда всегда проста, — ответил я, выбивая трубку о каблук. — И груба. Как это бревно.

Мы помолчали. С заходом солнца воздух наполнился сыростью и холодом. Небо налилось темно-синим, зажглась первая звезда.

Алексей поежился, однако вставать не спешил. Перчатки в его руках подверглись настоящей пытке: он снимал их, надевал, снова снимал. Нервозность нарастала. Разговор о войне оказался лишь прелюдией. Наместник приехал не только за стратегическим советом. Его грызло нечто иное, куда более жгучее, чем страх перед битвой.

Вздох получился глубоким, прерывистым.

— Петр Алексеевич… — начал он глухо, избегая моего взгляда. — Имеется еще одно дело. Личное.

Мышцы непроизвольно напряглись.

— Какое?

Он замолчал, гипнотизируя темную воду, бегущую подо льдом.

— Ты знаешь отца лучше всех. Знаешь его реакцию… на сюрпризы.

— Смотря какие сюрпризы, — осторожно заметил я. — Сожженное Адмиралтейство — это одно.

— Нет, — кривая усмешка исказила его губы. — Адмиралтейство цело. Тут другое. Тут… сердце.

Холодок пробежал по спине. Дела сердечные… У Романовых этот орган вечно доставляет неприятности.

Дорогие лосиные перчатки жалобно скрипели в руках