Танец теней - Гурав Моханти

Тонкие пальцы обвили сосуд с напитком, а в глазах заплясала похоть. Но она не успела сделать ни глотка – лучник резким движением выхватил из кармана зеленую стрелу и вонзил ей в ладонь, разом пригвоздив ее к столу. С губ ее не сорвалось ни звука, лишь глаза перебегали со стрелы на него и обратно. Остальные – даже не пошевелились.

– ТВОЯ СТРЕЛА, – прорычал Повешенный. И голос его звучал столь тяжело, словно в нем слились два. – ДАВАЙ, ПРОДОЛЖАЙ. СПРОСИ МЕНЯ, ГДЕ Я ЕЕ НАШЕЛ.

Она зашипела. Он вылил Голубую Фею из сосуда прямо ей на руку, и на этот раз она вскрикнула.

– СПРОСИ. МЕНЯ.

– Где ты это нашел? – наконец закричала женщина, чувствуя, как горит рука.

– ЗАБАВНО, ЧТО ТЫ СПРОСИЛА МЕНЯ ОБ ЭТОМ. Я НАШЕЛ ЕЕ В ТЕЛЕ ПАНТЕРЫ, – прорычал он, загоняя стрелу еще глубже в ее ладонь, дерево приятно заскрежетало о кость. – У ДУРЫ, ЧТО ОХОТИЛАСЬ НА ПАНТЕРУ, НЕ ХВАТИЛО ДУХУ ЗАКОНЧИТЬ РАБОТУ. ЯД ПРОСОЧИЛСЯ ИЗ НАКОНЕЧНИКА СТРЕЛЫ ПРЯМО В ВЕНЫ ПАНТЕРЫ, АГОНИЯ СВЕЛА ЕЕ С УМА. ОНА УБИЛА ТРОИХ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я ПОЛОЖИЛ КОНЕЦ ЕЕ СТРАДАНИЯМ.

– Тебе лучше уйти. – Вторая вишканья отодвинула стул. Звон браслетов и аромат мандрагоры разнесся по таверне. – Или я нашпигую тебя таким количеством Бездны, что ты не вспомнишь даже имя собственной матери.

Дурак был бы просто счастлив этому предложению! Бездна уводила прочь от воспоминаний, верно, но в то же время многие не знали, что она одновременно гасила всякую предосторожность, позволяя действовать импульсивно, а не разумно. Вот почему Бездна была настоящим подарком. Она ослепляла глаза, не давая им видеть последствия. Еще одна вишканья, с голубыми выцветшими глазами, притаившимися в тени крючковатого носа, возникла за его спиной – шагах в трех от него.

– Уходи, низкорожденный. Мы не любим убивать, если нам за это не платят, – сказала она, лениво растягивая слова.

– Я стреляла просто в воздух! – воскликнула стоявшая перед ним вишканья, чувствуя, как пульсирует рана на руке. – Зверь был глуп, что его подстрелили. Мы не едим мяса. Зачем мне охотиться…

Но стоило ей увидеть его взгляд, и она замолчала.

Лицо лучника побледнело, словно вызванное ее словами воспоминание отравило его ядом, отличным от того, которым она пользовалась обычно. И это было воспоминание о маленьком мальчике, падающем на землю со стрелой, торчащей из черепа.

На лице Повешенного разом проступили сосуды, а сердце застучало столь громко, что его было едва слышно даже издалека.

Вишканья вскинула руку:

– У нас иммунитет от судебного преследования, полукровка. Дыхание Ахальи унесло жизнь посла, а его семья не произнесла ни звука. Сосуды, что Васуки забыла в садах, упали в реку и стали причиной гибели целого стада царских оленей. Царь ничего не сказал. Кто ты такой, чтобы злиться на нас из-за троих детей?

– НА ХЕР ДЕТЕЙ. НЕ СТОИЛО ОБИЖАТЬ ЕГО ПИТОМЦА.

– Какого питомца? Кто ты такой, решт?

– НАПОЛОВИНУ ТРУП, НАПОЛОВИНУ БОГ.

– Он слаб, – ухмыльнулась одна из вишканий. – Прикончим его.

Он скользнул, как дым, мгновенно оказавшись меж двумя вишканьями. Мелькнул размытый обломок дерева с обсидиановым наконечником.

Левая рука потянулась к безгубой вишканье. Та изогнулась и отскочила назад, выставив вперед кинжалы, готовясь отразить его нападение, если он рискнет приблизиться. Но по ее декольте вдруг разлился жар: горло было перерезано его стрелой. Она повалилась вперед. Наткнулась на костяшки его пальцев. Ее кинжалы заскрежетали по камню. Оглушенная, она упала на землю. Последнее, что увидела вишканья, была саламандра, забравшаяся ей на шею.

Правой рукой он уже перерезал сухожилия на руке вишканьи с браслетами. Она закричала и бросилась в сторону, зажимая мешанину артерий на изуродованной руке.

Он выпрямился, а затем, пригнувшись, подхватил стрелу, которой перерезал горло другой вишканье, и швырнул ее через всю комнату, как дротик. Стрела пробила роговицу и, войдя в зрачок, насквозь пробила глаз трактирщице. Незаряженный арбалет, который она держала в руках, с глухим стуком упал на стойку.

Вишканья с браслетами, с перепачканной кровью рукой, выпрямилась за его спиной. Размахнулась, попыталась ударить его здоровой рукой, но он легко уклонился. Выхватив у нее из-за пояса кинжал, он развернулся, метя ей в лицо, но в последний миг промахнулся, потому что вишканья отдернула голову – для того, чтобы врезаться затылком в низко нависающую балку. Тяжелый удар. Вишканья, почувствовав, как ноги стали ватными, опустилась на пол, и лучник полоснул ее кинжалом по лицу.

Инстинкт заставил его элегантно уклониться от отравленного плевка первой вишканьи. Слюна попала в незадачливую саламандру на полу и мигом прожгла ей кожу. Резко развернувшись, лучник увидел, что раненая собственной стрелой вишканья уже умудрилась вытащить ее из ладони и изготовилась использовать ее как дротик.

В этот миг он успел перехватить ее за руку и вонзил кинжал ей в левое бедро. Надавил на рукоять, и клинок пропорол ей низ кишечника. Рука, сжимающая стрелу, ослабла. Он чуть изменил позу. Теперь его правая рука твердо лежала на ее плече, левая поменяла хватку на кинжале и ударила вверх, прорезав ей живот, скользнув рядом с сердцем, чуть ниже изгиба ключицы.

– ПРЕКРАСНО.– Повешенный смочил губы ее разбрызганной кровью. Жаль, что никто из посетителей не проснулся, чтобы увидеть это убийство, бывшее настоящим произведением искусства. Возможно, стоило их пробудить, дабы они могли оценить его таланты.– Хватит! – надрывно закричал Дурак.

II

Отравленная кровь огнем бежала по венам его разума. Он боролся с монстром, сознание Дурака обжигающей петлей обвило шею чудовища. Сам не зная как, он смог оторвать рукав рубахи и, повязав его вокруг головы, как бандану, выбраться из таверны. Перед глазами кружилась какая-то аллея. Чудовище внутри исчезло вместе с воспоминаниями о произошедшем, а перед глазами все стояла золотая дымка, в которой плыли образы племянника, друга, брата, учителя, матери – всех тех, кого он любил и кого подвел. А за ними всплывало лицо его заклятого врага, красивое, ожесточенное и твердое.

– Что… случилось? – Его голос словно бы доносился откуда-то издали.

Его разбудил звук промокших туфель. Он увидел торопливо прыгающие огни. Без сомнения, приближались те, кто хотел убить его. А свою жизнь он задолжал уже стольким, что было просто удивительно, что от него так долго не требовали вернуть долг.

Кто-то окликнул его. Назвал его имя. И голос был так мил, так полон беспокойства. Кто-то спросил, как он, положил его голову себе на колени и коснулся ладонью раны, о которой он не помнил, как ее получил. Женщина вновь окликнула его. Позвала его