Танец теней - Гурав Моханти

Карна.

Воспоминания о трех лунах

I

Три полнолуния назад

Его дневник оплел Маржану историей трехмесячной давности. Оплел… Самое подходящее слово, ибо в его истории не было ни начала, ни продолжения, ни окончания. Здесь просто повествовалось о переплетении разных жизней, распускающихся календулой, жасмином, розами и листьями нима, нанизанных друг на друга, как бутоны. Рассказ, повествующий о горе, вспыхнувшем в душе из-за погибшего ребенка, порой описывался как история неудачи, а порой превращался в план мести. Он скрывал свой гнев на блудницу под маской заботы о царевне. Он писал об ангелах, что хотели причинить вред миру, и о том, что мир, который трижды проклял его, вполне это заслужил. Он выговаривался о своей вине перед своим единственным другом, которого предавал раз за разом, и каждый новый предательский шаг приближал его к осознанию того, что он, Карна, заслужил свою судьбу, заслужил свою смерть.

Некоторые страницы были зачеркнуты – те, на которых рассказывалось, что он должен быть лучшим. Возможно, это было самое низменное из его чувств, и уж точно самое мальчишеское – это желание переиграть, превзойти всех. И в то же время это была самая рвущая ему душу тайна – ведь он вычеркнул только эти строки. На каждой странице был виден мир в капле росы. А в каждой капле – мир борьбы.

Закрыв дневник, она вытерла слезы – оплакивать Карну было бы проявлением ложного благочестия.

Ибо к тайнику Карны у заброшенной ступы она попала неслучайно. Заклинатель Чернил поручил ей следить за юношей, и по следам, которые оставлял за собой Карна, найти незакрепленный кирпич, за которым воин прятал свои секреты, было не так уж трудно. За этим последовали дни преследования – она ждала, когда он уйдет, чтоб в его отсутствие прочесть его дневник. Часто она задавалась вопросом, почему он выбрал именно это место для того, чтобы похоронить историю своей жизни, но она знала, что сомневаться в том, что она благословлена богами, не стоит.

Перевернув последнюю страницу дневника, она принялась ждать. Чтобы сказать ему, что он может доверять ей. Чтобы… стать его другом. Сначала ничего не вышло. Когда, вернувшись к своему тайнику, ты обнаруживаешь, что тебя уже ждут, – доверия это внушает мало. А уж то, что она помахала перед его лицом дневником, и вовсе не помогло. От гнева, что загорелся в его глазах, она покрылась мурашками, но он так устал злиться, что ярость стихла, когда девадаси из высшей касты нарушила все законы на земле, поклонившись ему.

После Маржана солгала ему, выдумав, что когда-то она и сама пряталась в этой ступе, скрываясь от развратных жрецов, и рассказав, что кирпич, за которым был спрятан его дневник, отвалился и что она взяла его прочитать, решив, что это книга учета какого-нибудь торговца, прячущего свои тайны. Карна впитывал каждое ее слово без вопросов. Когда опытный обманщик ведет речи с невинными глупцами, те слишком быстро начинают верить.

Но вот чтоб подружиться… На это ушло время. Его дружбу она купила, заплатив своими собственными секретами, поведав историю своей жизни, назвавшись своим настоящим именем Маржана, а не Минакши. Хотя было ли это настоящей платой, если рассказывать это было так легко? Она рассказывала ему о своей жизни девадаси рядом с Гурумамой, о том, как ее тяготил долг. Скрывая руку Заклинателя Чернил, прикоснувшуюся к ее жизни, она сотворила в своей речи шипы, прикрывая ими стебель, удерживающий цветы в воздухе. И шипы эти больно укололи Карну, и дружба полилась подобно крови.

Со временем скрытые на бумаге секреты посыпались в ответах Карны, как кошачья шерсть, когда ты долго гладишь питомца. Все началось с того, что он показал комнату, спрятанную в мастерской его дяди. Его дядя создавал кастовые метки, знаки гильдии и татуировки, изображая их на холсте кожи человека – он приехал из Хастины в Маленгар, став здесь Заклинателем Чернил еще когда Карна был ребенком. Но много лет назад толпа линчевала мужчину по подозрению в краже священных книг у высокорожденных, и его место занял Заклинатель Чернил Маржаны.

Пустые глиняные чернильницы, бронзовые иглы разной толщины с резными костяными рукоятями напоминали о прошлом, но больше о старом хозяине не напоминало ничего. Теперь мастерская была наполнена острым ароматом древесной стружки и легким привкусом канифоли для луков.

– Я говорю на разных языках лучше, чем читаю или пишу на них, – сказал Карна. – Я словно бы чувствую звуки. А когда я пишу или читаю, буквы разлетаются, как вспугнутые голуби. Поэтому я и начал писать дневник, чтоб попытаться развить в себе это, – улыбнулся он, и разом показалось, что теперь он наконец соответствует своему возрасту. – Могу я спросить тебя кое о чем? – уточнил он. Маржана кивнула. – Почему тебя не смущает моя каста? На днях я видел, как торговец в тюрбане ругал девадаси за то, что она позволила тени решта коснуться ее, и от этого обвинения она словно бы окаменела. Разве, когда мы встретились, моя метка тебя не обеспокоила?

Маржана уже поняла, в чем заключалась самая большая слабость Карны. Доброта. Она превращала его в раба. Так что она ответила ему искренне.

– Это обеспокоило меня. До сих пор беспокоит, – сказала она. – Когда ты подходишь слишком близко, я отшатываюсь. Это Божественный порядок вещей, запечатленный в свитках. Надеюсь, ты сможешь простить меня.

– Тебе не за что просить прощения, – сказал Карна. – Девадаси, жена Богов, находится в мастерской решта. Услышь я это из чужих уст, и я бы не поверил этому чуду. Это все настолько поразительно, что я не могу спорить с этим чудом. Но мне все так же интересно: почему?

Вопрос был справедлив. В иерархии человечества девадаси считались вторыми после жрецов. Конечно, не все относились к девадаси с уважением. Однако это презрение было порождено невежеством. Когда местный староста взял яванскую Млеччху невестой, он устроил огромный пир. Естественно, туда пригласили храмовых жрецов и девадаси. Когда жених сообщил, кто явился, гречанка улыбнулась, но в улыбке ее светилось притворство, причем притворство плохо скрытое. Без сомнения, гречанка подумала, что разговаривает с одной из тех магадхских блудниц из низшей касты, которые красят лица яркими красками, а по ночам стоят под деревьями и рядом с полями, из тех девок, что, изображая из себя независимых женщин, сквернословят,