Танец теней - Гурав Моханти

Она соскользнула с кровати и… закрыв глаза, дрожа от предвкушения, провела пальцами по его лбу. Он был горяч. Он был нечестив. И пусть это прикосновение могло решить ее судьбу на тысячу перерождений, сейчас она жаждала большего.

– Воды… – Слабый стон Карны подарил ей оправдание, в котором она так нуждалась.

Она вернулась к Карне со стаканом воды, двигаясь столь нерешительно, будто каждый ее шаг был безмолвной молитвой. Осторожно подняв ему голову и используя одеяло как барьер между их телами, она поднесла стакан к его губам. Часть воды расплескалась, вытекла изо рта и мучительно медленно стекла по его шее, скрывшись за кожаными щитками на груди, но все же Карна смог сделать несколько глотков и отвернулся, как будто ища убежища от всего мира. Маржана дрожащими пальцами вытерла ему рот. Его губы были мягкими, как лебяжий пух. По всему телу Маржаны побежали мурашки, и она забилась в тревоге, пытаясь побороть жгучее желание выпустить все свое дыхание ему в лицо. Трепет пробежал по ее венам, и она, вместо того чтобы выбросить стакан, поднесла его к своим губам. Даже прикоснуться к стеклу было святотатством. Но, поймав кончиком языка крошечную каплю воды, оставшуюся на дне, она поняла, что заблудилась навечно. Это была просто вода, но, когда она испарилась и одновременно возникла у нее на языке, пальцы Маржаны сами собой скользнули по линии вдоль бедра и нашли каплю росы между ее ног. И когда она проглотила эту воду, роса превратилась в дождь.

Теперь уже не было никакой разницы между Маржаной и жрецами ее храма. Эти намины, неспособные заполучить грацию девадаси, ускользали ночью в хижины париев. Неравные до смерти, но равные в постели. И лишь поэтому она, обвив руками одурманенного низкорожденного, спокойно уснула рядом с ним, зная, что с каждым вздохом она совершает все новое богохульство, караемое смертью.

Точнее, спала она спокойно ровно до того времени, пока в ее дверь громко не постучали две пары рук.

VI

– Ты никак не могла это пропустить, если только твои глаза и уши не были зашиты шкурой кабана, – беспечно обронила, потягивая зимний эль, расположившаяся под навесом из дикого шиповника и жасмина Бади Ди, изучая взглядом горизонт, от которого извилистыми кольцами поднимался сине-желтый дым. С террасы их храма открывался прекрасный вид на город, расположенный на другом берегу реки Ганга, пылающий там огонь превратил всю реку в расплавленное золото. Сердце Маржаны билось как светлячок. – Я же говорила тебе, что они простые смертные, – к огромному облегчению Маржаны, проронила Бади Ди. – Они гибнут при пожаре так же, как и все остальные. Учитывая, сколько там в таверне было наркоманов Бездны, удивительно, что понадобилось столько времени, прежде чем какой-то дурак ее поджег.

Маржана увидел, как Дамайя ступила на выложенный плиткой пол террасы, подошла к Бади Ди, как ребенок к матери, и уткнулась лицом ей в грудь, не обращая никакого внимания на сидевшую в стороне Маржану.

– Вот, возьми виноградинку, свет моих очей, – сказала Бади Ди, осторожно подхватив фиолетовую ягодку с блюда, заваленного видарбханскими фруктами. – Царевич Вирен привез тебе это из-за границы, – сказала она. – Он подумал, что тебе может понравиться это небольшое напоминание об экзотических городах, в которые он собирается тебя свозить, если ты решишь отдать предпочтение ему, а не Старому Кхаю.

– Но там столько погибших, – всхлипнула Дамайя. – Лабанг сказал мне, что там было четырнадцать мужчин и четыре женщины…

Так много… Пожар был далеко, но Маржана все же почувствовала, как у нее першит горло от дыма – или от тяжести совершенного ею преступления.

– Вишканьи – не женщины, и тебе не мешало бы это запомнить, – сказала Бади Ди. – Это девочки, которые никогда не должны были пережить свое детство. Все, что меня сейчас волнует, – это оставшиеся вишканьи. Надеюсь, они перенесут свое гнездо куда-нибудь подальше отсюда и оставят добрый народ Маленгара в покое. Что еще сказал Лабанг? Он при виде меня заикается и ничего не говорит.

– Что-то о Голубой Фее, о запахе пламени. О том, что пожар разгорелся от какой-то жидкости…

– Понятно, – оборвала ее Бади Ди, выплевывая остатки листа бетеля прямо на распустившееся в горшке растение. – Сначала зверь-людоед. Потом этот пожар. Значит, в храм придет еще больше людей. Это прекрасно для твоего арангетрама. И еще, пойдешь вниз, пошли за Лабангом. Минакши, проследи за тем, чтоб он получил пятнадцать ударов плетью за то, что развращает молодые уши разговорами об эле.

– Да, Бади Ди.

– Какая неприятность, – жадно улыбаясь, заявила Бади Ди.

На терассу, тяжело дыша, выскочил евнух-охранник, бледный, словно увидел привидение. О, Каама! Неужели они обнаружили что-то, что показало, что она виновата в этом пожаре? Неужели она, торопясь спасти Карну, уронила какую-нибудь драгоценность? Неужели этот дурак вышел из ее покоев, спотыкаясь, как какой-то неуклюжий болван? Возможно, было бы разумнее броситься сейчас с террасы и разом покончить со всем этим.

– Выкладывай! – резко потребовала Бади Ди.

– В храм направляется царевич!

– Говори конкретнее. Каждый мужчина при Оранжевом дворе воображает себя царевичем. Какой царевич? Царевич зернохранилищ? Царевич колодцев? Царевич рынка сандалового дерева? Или это Старый Кхай? Царевич пивоварни, – поддразнила она, щекоча Дамайю, к ее большому удовольствию.

– Настоящий царевич, – сказал евнух-охранник, – царевич Хастинапура и наследник Союза Хастины. Царевич Дурьодхана.

VII

Святилище храма Каамы было выскоблено до блеска – Маржана не видела такого последние десять лет. Основания восьми колонн были отполированы, дварпалаки, охранявшие вход, вычищены, мозаичный пол натерт воском – до такого состояния, что он блестел, как атлас. Легионы освященных рештов очищали гравированные изображения на фризах от многолетней сажи священного пламени. Постепенно на этих фризах проступали достоинства девадаси и из-под покрывала грязи вновь проявились цвета. Площадка для танцев была украшена глиняными, наполненными маслом лампами, и, когда они горели, от них шел нестерпимый запах фитиля, смоченного в гхи. На этой площадке и танцевала Дамайя, что, надо сказать, было крайне неортодоксально, учитывая, что она еще не была девадаси.

Стоило ей закончить, и вся знать разразились аплодисментами. Пока отправившиеся на Восток на Конклав царь и его старший сын были в отъезде, лучшие вельможи Оранжевого двора собрались в храме Каамы, спеша сделать так, чтоб царевич Дурьодхана почувствовал себя желанным гостем. В конце концов, Маленгар был данником Союза. Но, в отличие от остальных членов праведного Союза, маленгарцы гордились культурой и искусством своего царства и сочли весьма уместным, что царевич выбрал храм Каамы в Маленгаре в качестве места своего первого визита. Ведь это означало, что он чтит