Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

и трупами. Видимо, в самоходке кто-то нашёл свой последний приют, и вылазок за ним не делали. Сверху меня укрывала броня кормы. С боков — темень да стальная гусеница.

Стрельба у конторы стихала. Потом сквозь редкие выстрелы прорезался голос:

— Хир! Тотер камерад! (Здесь! Мёртвый товарищ!)

Разобрались. Значит, сейчас начнут искать живого.

Цвик! — пуля щёлкнула где-то по броне надо мной.

Знает, что меня не достать, но пугает, сволочь. Вот же упёртый гад… А потом и от развалин по броне захлестал огонь, пули замолотили по корпусу, как град по железной крыше. Треск стоял такой, что заныли зубы.

Я лежал, вжавшись в холодный грунт, и размышлял: дело ясное, отсюда меня рано или поздно выкурят. Или обойдут и закидают гранатами.

Уходить! Сейчас, пока они ещё жмутся к развалинам.

Я огляделся из-под свеса. Шагах в десяти, у самых рельсов, горбилась куча балласта — песок пополам с мелким щебнем, отсыпка под шпалы. За ней тянулась рельсовая канава.

Последняя граната легла в ладонь. Ну, милая, сработай!

Бросок и взрыв!

Куча встала столбом. Песок поднялся плотной взвесью, ее растянул на меня ветер. Отлично! На полминуты, никак не меньше, появилась пылевая завеса. Мне хватило и десяти секунд: я выкатился из-под кормы, в три прыжка домахнул до канавы и свалился в неё, под прикрытие ржавой рельсы. Стрельбу не останавливали: пули так и секли взвесь за моей спиной, молотили по куче и по броне.

Мимо, суки. Мимо.

Я пополз по канаве, забирая по широкой дуге прочь из его сектора. Ржавая рельса вела меня, как перила. Воронка. Ещё воронка. Обгоревший остов грузовика. Грохот стрельбы за спиной понемногу глох.

В большую воронку я стёк, как вода. Лёг на дно, на холодную глину, раскинул руки и с минуту просто дышал.

Болело вообще всё. Скула горела, ухо саднило, горло при каждом глотке поминало железные пальцы хорвата. Руки тряслись от перенапряжения и нервного отходняка… Холод от глины так и пробирал.

Я вытащил из-за пазухи хорватский докумет, глянул на серую обложечку и хмыкнул.

Не зря сходил. Теперь мы знаем: хорваты из легиона здесь, на этом участке, на передовой бок о бок с немцами. Значит, где-то рядом может быть стык, где немецкая часть к легионерам притёрта. А стык, если его нащупать, всегда слабее ровной стены. Такая вот ниточка.

Отдышавшись, я перевернулся на живот и пополз к оврагу окружным путём, каким меня никто бы не ждал.

Счёт один-один, баварец. Пусть ты подловил меня, но я ушёл у тебя из-под носа, а коллегу твоего уничтожил.

Во мне уже вновь кипел азарт охотника. Дуэль только начиналась.

* * *

Потапов лежал в темной трубе и слушал. Разрывов больше не было. Снаружи, где только что ходуном ходила земля, стало тихо. Совсем как в могиле. Он усмехнулся в темноте разбитыми губами: а это и была могила — железная, тесная, насквозь пропахшая ржавчиной и солью.

— Слышь, лейтенант, — глухо отозвалось спереди. — Ты чего молчишь? Отзовись.

— Тут я, — сказал Потапов. — Жутко здесь, Краснов. Дышать нечем. Задыхаюсь.

— Кажется тебе. Воздух есть. Ты щёку подставь — тянет. Чуешь, тянет? Раз тянет, значит, есть выход.

«Разведчик, он и в трубе разведчик», — подумал Потапов.

Горячка бомбежки спала, и тело вспомнило про боль. Заныла рана под повязкой, а следом отозвалась каждая косточка, каждый нерв. Потапов скрипнул зубами.

Нужно выбираться.

Он толкнулся назад, попробовал ползти обратно ногами вперед, но тут же упёрся сапогами в железо. Труба позади была сплющена: близкий разрыв смял её, как пустую консервную банку. Потапов стукнул каблуком раз, другой.

Бум! Бум!

Глухо и мёртво.

— Эй! Помогите! Кто-нибудь! — закричал он, и крик заметался по железу, оглушая его самого. — Мы здесь! Здесь мы!

Снаружи молчали. Никто его не слышал. Может, и некому было слышать.

— Всё, лейтенант, отставить, — сказал он сам себе вслух.

Снова послышался голос разведчика:

— Назад дороги нет, сзади нас запечатало. Вперёд надо. Хрен его знает, куда эта труба ведёт, а только другого пути у нас не осталось. Ползти можешь?

Потапов полежал секунду, слушая, как колотится сердце.

— Жить хочу, — сказал он. — Значит, могу. Нам надо выжить, Краснов. Я должен вернуться в Сталинград. К своим. Слышишь?

— Вот это разговор, — невесело хохотнул разведчик. — А то иначе что про нас напишут? Окочурились в старой трубе, как кильки в банке. Вот так смертушка — геройская, ничего не скажешь. Нет уж, братец. Давай за мной.

И они поползли.

Сколько ползли — ни один потом сказать не мог. Время в этой бесконечной трубе будто изникло вместе со светом. Ржавое железо гудело от каждого их движения, соляная корка на стенках крошилась под ладонями, резала кожу и сыпалась за ворот. Потапову приходилось хуже, все сильнее давала о себе знать рана: он часто останавливался, надсадно дышал, глотая затхлый, будто могильный воздух, от которого мутило. И полз дальше.

А в одном месте труба едва не оставила их в своей утробе насовсем. Близкий разрыв сильно вмял ей бок, лаз сузился, и Потапов застрял. Пришла жуткая мысль: вот здесь он и останется, в железной кишке, в двух шагах от воздуха. Дыхание сорвалось.

— Краснов… — просипел он. — Зажало…

Разведчик, кряхтя, сдал назад, нашарил в темноте ногой.

— Держи-кась за ногу! И выдыхай! Полный выдох, лейтенант, и плечо одно вперед! И! Тяну!..

Рывок. Железо только проскребло по лопаткам, не желая отпускать, и Потапов выскользнул из сужения. С полминуты он лежал, хватая ртом прель и ржу, и слушал, как стучит, будто в несколько рук, у него в висках.

— Ничего, — бухтел спереди Краснов. — Труба нас спасла от бомб. Неужто чтобы убить, заморить? Нет же! Пожмёт-пожмёт, да отпустит.

И они поползли дальше.

Подбадривало одно. Спереди тянуло свежестью — уже отчетливо, все больше и больше. С каждым десятком метров свежесть будто бы наливалась солью, пахла теперь водой — большой водой, будто морем. Откуда здесь море? Нет здесь рядом никакого моря. А только надежду этот солёный воздух давал, и Потапов вцепился в неё зубами.

И вскоре впереди забрезжил свет.

— Живём, лейтенант! — сипло крикнул Краснов. — Свет впереди! Ну, напрягись, потерпи. Скоро из этого саркофага выберемся! И на волю, на воздух!

Насчёт воздуха он ошибся.

Труба у самого конца была изъедена ржавчиной до дыр и обрывалась прямо в воду. Свет бил сквозь