Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Гаврилова Степана в обозе не встречал и не знал никто, и бойцы отводили глаза. Но старуха гладила крайнего раненого по рукаву шинели и шептала:

— Уж больно ты на него похож, сынок… Скажи… Не Гаврилов ты? Слепа стала… не разгляжу…

— Прости, мать, — пробубнил раненный. — Прости… Я в госпитале поспрашиваю. И всем скажу, чтобы спрашивали про Степана. Запомню, не думай.

Мальчишка лет восьми притащил в шапке десяток куриных яиц и осторожно высыпал их в солому к Потапову. А одна молодушка вынесла солёный арбуз в ведёрке — тут, в Поволжье, арбузы солили в кадках, как капусту, и раненые передавали склизкие воглые бледно-алые ломти по телегам, и ели, и нахваливали, и у многих подозрительно блестели глаза.

Накормить сорок оголодавших ртов эти десять дворов, конечно, не могли. Но после той станции голод почему-то стал легче.

Этот день пережидали в станционных дворах, под навесами и в сараях — днём по степной дороге не ходил никто. Потапов уже знал от бывалых это железное правило: даже одиночную подводу или пешего путника немецкий лётчик в степи не пропускает: покружит, примерится — и добьёт.

А с темнотой снова тронулись дальше. И заполночь ветер набрал такую степную злость, что старший обоза, немолодой военфельдшер с зелеными петлицами с медицинскими эмблемами на них, свернул колонну к серой длинной постройке в стороне от дороги.

Это оказалась брошенная овчарня: серые саманные стены, провалившаяся посередине крыша, запах старой овечьей шерсти. Половину строения разворотило давней бомбой, зато уцелевшая сторона вполне себе защищала от ветра.

Командовал ночёвкой коренастый и хозяйственный сержант из охранного отделения, видно, что из здешних степняков.

— Костров открытых не жечь, — объявил он первым делом. — Огонь в степи за десять вёрст виден. Очаг сложим по уму.

Для этого выбрали дальний угол и приспособили обломки самана: ямка, над ней стенки из необожженных кирпичей, а дымоход сержант вывел старым печным коленом и куском кровельного железа вбок, в пролом — чтоб дым не столбом в небо вставал, а стелился по стеночке, путался в бурьяне и таял. И горячей, яркой искре наружу ходу нет.

У очага обогревались по очереди, кипятили воду. Вместо заварки кидали иван-чай. В нехитром напитке размачивали остатки закаменевших сухарей.

Санинструктором при обозе состояла Клавдия Семёновна — тётка лет сорока пяти, громогласная, с руками, каким позавидовал бы иной молотобоец, и с характером под стать. Раненых она гоняла в хвост и в гриву, но как своих родных, ворчала на всех подряд и спуску не давала никому, невзирая на чины и заслуги.

Однако не всех она смогла приструнить да напугать. Краснов, отогревшись у очага, возьми да и приобними её за плечи:

— Клавдия Семёновна, душечка! А не найдётся ли для героя доброго словечка или…?

— Я вот твоей жене отпишу, — стряхнув могучим движением плеч его руки с себя, пообещала Клавдия Семёновна, — как ты тут по душечкам ходишь.

— Так я ж неженатый! — воскликнул разведчик.

— Ну да! — Санинструктор обернулась и упёрла руки в бока. — Как юбку увидите да время свободное появится — так вы все у меня враз неженатые делаетесь! Прямо рота холостяков, как на подбор все сплошь разведенки. А ну сел на место, герой, пока я тебе перевязку без наркозу не справила!

Кошара грохнула хохотом. Смеялись раненые, смеялся сержант у очага, смеялся сам Краснов. Потапов смеялся вместе со всеми и ловил себя на том, что впервые за много дней на душе у него словно бы отпустило.

* * *

Следующей ночью шли ходко: дорога стелилась накатанная, и к рассвету впереди, в серой мгле, обозначились крыши и тёмная игла заводской трубы.

— Заводик соляной, — оживился дед-возница. — Стало быть, Эльтон рядом, озеро. Слыхал про Эльтон, милок?

— Не доводилось, — признался Потапов.

— О-о. Озеро знаменитое. Вода в нём — и не вода, а рассол, рапа по-нашему: руку сунешь — белой вынешь. Солона так, что живому в озере делать нечего, мёртвое оно, а летом соль сама садится, коркой по дну так и ложится. Встарь тут промысел был великий: соль ломали, на берег складывали, чумаки её обозами через всю степь тянули. Потом главную добычу на Баскунчак перевели, тама соль чище да брать сподручней. А тут больше старьё осталось: трубы, канавы, промысловые постройки. Говорят, по тем трубам рапу когда-то гоняли, от озера к заводику. Труб этих по берегу тьма, как кишок.

— Привал бы, — хмуро сказал Потапов, щурясь на светлеющий восток. — Светает.

Старший обоза и сам уже глядел на занимающийся рассвет. По уму следовало встать тут же, в бурьянах, и пережидать день. Но до заводика оставалось версты полторы, а там — стены, колодец, крыша для перевязок.

— Поднажмём, — решил он. — Немного осталось. Через полчаса под стенами будем.

До стен и вправду было рукой подать, а усталому человеку надежда всегда ближе осторожности.

И вот уже сам завод, постройки и спасительные стены. Но вдруг мерзкий и ноющий гул пришёл с запада, с неба. С особой прерывистой ноткой, по какой фронтовое ухо без ошибки узнаёт «хейнкели». Потапов задрал голову. В белёсом рассветном небе строем шла группа бомбардировщиков, а выше и в стороне виднелись силуэты истребителей сопровождения. Наших самолетов в небе не было. Ни одного.

Шли они, похоже, не по душу обоза — на заводик или на станцию за ним. Но обоз, застигнутый рассветом на открытой дороге, оказался для них подарком.

— Во-оздух! — заорали сразу с трёх телег.

— С телег! Все с телег! В стороны! — надрывался сержант.

Краснов сгрёб Потапова за шиворот и сдёрнул с воза раньше, чем тот успел охнуть.

— Мы с тобой, лейтенант, бегуны никудышные, — прохрипел разведчик, волоча его прочь от дороги, поперёк, в бурьян. — Оба колченогие. Куда все бегут — туда нам никак неможно. Отделяемся!

И вовремя.

Головной бомбардировщик чуть накренился, ложась на боевой курс, и от брюха его отделилась первая партия соток. Бомбы шли с нарастающим воем, и вой этот вдавливал в землю будто сам собою, такой от него накрывал ужас.

Ахнуло — раз, другой, третий, — и дорога с обозом пропала в стене дыма, огня и взлетевшей земли. Бомбы ложились вдоль дороги: рвануло у головных телег, следом в середине колонны,