Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

* * *

За передний край я ушёл в глухой час, задолго до рассвета, когда часовые тяжело боролись со сном, а иных могло сморить даже стоя. Успокаивал себя, что ходить через немецкие порядки нам с Саяном было не впервой, а одному, как ни странно, даже проще: одна тень, один звук, один след. Хотя что уж там, обмануть себя не получилось. Когда Саян рядом, все же надежнее: четыре уха, четыре глаза.

Место я присмотрел заранее, ещё днём, через трубу: развалины двухэтажной конторы метрах в трёхстах за немецким передним краем, чуть в стороне от их ходов и телефонных ниток. Отсюда просматривались и дом Потапова с Ванькиным проёмом, и — главное — вся полоса, откуда мог работать баварец: его квадраты лежали передо мной как на ладони, только наоборот, с изнанки.

До рассвета я готовил снайперскую лёжку.

Сама лёжка уместилась в завал у основания стены: щель между рухнувшей балкой и грудой кирпича, выкопанная мною ровно настолько, чтобы устроился, не скрючиваясь, человек с винтовкой. Спереди — тёмная глубина, ствол не достаёт до кромки на добрый локоть. Сзади — глухая кладка: на просвет моя голова не нарисуется ниоткуда. Землю под дульным срезом, по старому правилу снайпера, я полил из фляги и примял: сухая пыль после выстрела встаёт облачком и выдаёт стрелка вернее сигнальной ракеты.

А пока всё готовил, думал о Гришке, которому вот только недавно объяснял все эти снайперские заветы. Как-то он там? Вспомнился, конечно, и Дергачёв — больно уж главстаршина беспокоился за этого добытчика трофейных сапог.

Потом я занялся обманками, стал сооружать ложные позиции. Кладку тут давно перетрясло взрывами, растрескавшиеся кирпичи сидели вкривь и вкось. И в той же стене, шагах в пятнадцати левее и выше, я выбрал два расшатанных, подковырнул обрезком арматуры и вынул без единого стука — получилась свежая, приметная амбразура, каких тут вчера не было. Вторую такую же соорудил в оконном проёме справа, подложив на неё для верности обломок доски, — вроде как, упор под ствол. Обе ложные позиции глядели на мир куда удобнее и очевиднее моей щели. Если будет искать, пусть ищет. Пусть их и найдёт — не меня.

Теперь пути отхода. Их я прополз на брюхе оба: один через пролом в тыльной стене, второй — низом, вдоль фундамента, в воронку и дальше, в лабиринт завалов. А единственный удобный подход к моей щели с тыла — узкий лаз между стеной и завалом — я закрыл гостинцем.

Мину ПОМЗ-2 я выпросил у наших сапёров ещё с вечера, вместе с мотком тонкой проволоки. Колышек не вбивал, ещё не хватало стучать ночью за немецкой линией, а вдавил, вкрутил ладонями в мягкую горелую труху между кирпичами и расклинил щебнем. Насадил чугунный стакан. Проволочку протянул поперёк лаза, в ладони от земли: один конец захлестнул за ржавую скобу, торчавшую из кладки напротив, второй завёл на кольцо боевой чеки. Взрыватель вставил в гнездо в последнюю очередь, и, затаив дыхание, вытянул предохранительную чеку. Сунется кто по мою душу с тыла — узнаю первым. Вернее, узнают все.

На втором подходе гостинец вышел попроще: в развалинах нашлась доска с частоколом ржавых гвоздей. Я уложил её гвоздями кверху, чуть притопил, углубил в землю и присыпал кирпичной пылью. Убить не убьёт, а вот сам наступивший вряд ли удержится, объявит о себе на весь квартал.

К рассвету всё было готово. Я забрался в щель, растянул на себе маскировочную накидку, плетённую из подкрашенной кирпичом мешковины, чтобы в её лохмах человеческий силуэт растворился в пятнах света и тени, распался. Лицо и руки намазал сажей. Винтовку выложил на скатку: моя «Светка» была вычищена до звона, а патроны к ней — все до одного откатаны, в магазины только самые ровные зарядил.

Рядом легло хозяйство долгой лёжки: две полные фляги, вещмешок с банкой тушёнки и сухарями, пара гранат под правую руку. И пустая консервная банка — в многодневной засаде посуда нужна не только полная. Есть и пить буду очень мало: по несколько глотков и по сухарю, раз в несколько часов: от сытости неизбежно клонит в сон, а сон в моём положении — это гарантированная смерть.

Солнце уже вставало, и первым делом заглянуло в окна дома Потапова со стороны наших позиций. Со стороны немецких — пока тень. Ждем. Я приник к окуляру. В глубине комнаты на втором этаже, в рассеянном утреннем свете, обозначилась фигура с винтовкой у плеча. Постояла. Повела плечом. Замерла.

Работал наш героический Адольф.

Теперь мне оставалась самая трудная часть любой охоты — ждать.

Ничего, баварец, ждать я тоже умею. Поглядим, кто из нас терпеливее.

Глава 15

До заветной станции санитарный обоз добрёл на рассвете, к исходу второй ночи пути. Все тянули из последних сил: и кони, и быки, и люди. Небольшая пайка сухарей, выданная в дорогу, кончилась ещё вчера, и надежда оставалась только на станционный продовольственный пункт. На него и талончики справлены, о нём и толковали всю ночь по телегам.

Но… станции уже не было.

— Вот черт! — вырвалось у Краснова. — Шаром покати…

Вместо полустанка была насыпь с перевёрнутыми, скрученными рельсами. Был чёрный остов пакгауза, обгоревший до фундамента. И оплывшие по краям, с жёлтой глиной воронки. Немец, видно, отбомбился с особым пристрастием.

— А пункт где же? — тоскливо спросил кто-то с передней телеги.

Пункт нашёлся за пакгаузом: россыпь выгоревших «зажигалок» да покорёженная вывеска с уцелевшими буквами «…вольственный». И всё. Ни складов, ни людей.

Обоз встал посреди мёртвой станции, и над телегами повисло глухое молчание. Раненые не роптали, на войне обычно вообще не ропщут, лишь глядели на разбитую насыпь запавшими глазами.

Взошло солнце. Телеги, как смогли, укрыли среди развалин. И тут от редких домов, что за станцией, потянулись люди.

Уцелевших домов при станции оставалось чуть больше десятка, и с этих-то дворов шли к обозу бабы, ребятишки. Шли молча, и каждый что-то нес. Чугунок варёной картошки, укутанный в тряпьё, чтоб не остыла. Миску квашеной капусты, крынку козьего молока. Старуха в чёрном платке принесла полкаравая и настойчиво совала его в руки санинструктору:

— Возьми, дочка. Возьми, не гляди, что мало.

— Да у вас же у самих…

— У нас огород был, проживём. А им воевать. — Старуха уже в который раз быстрым взором оглядывала телеги, и губы у неё дрогнули. — Сыночки… У меня