Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Дуэль? — удивился Ванька. — Это как? На шпагах, что ли? Я про мушкетёров читал, там такие поединки были — раз-два, и проткнул.

— Эх, балда, — вздохнул Коровин. — Есть, Ваня, такое понятие — снайперская дуэль. Это когда два стрелка друг на дружку охотятся. Как два кота на одном дворе: и тот затаился, и энтот затаился. Могут сутками лежать и всё друг дружку выпасают. Слыхал я про такое… Тут, ребятушки, не тот верх берёт, кто лучше стреляет, а тот, кто дольше терпит да хитрее думает. Война умов, стало быть, самая страшная война и есть.

— Что ж, — сказал я. — Пора, выходит, заняться мне нашим баварским колбасником.

Ванька насупился и промолчал — не в обиду вовсе, за меня беспокоился, по нему всё было видно. А тут и Таня подошла тихо, тронула за плечо:

— Зачем тебе эта дуэль? Не поддавайся. Это же провокация.

— Я должен, Танюша, — тихо сказал я и приобнял её за плечи. По-товарищески приобнял, по-дружески: кругом же люди. И почувствовал, как она встрепенулась под рукой. — Должен. Иначе он не даст покоя гарнизону. Будет убивать и калечить наших по одному, пока я к нему не выйду.

А у дальней стены Пьетро уже снова рассказывал — про фронты, где успел побывать, про страны, какие прошёл с чужой армией.

— Здесь немцы встретили настоящее сопротивление, — горячился он. — Первый раз! А там, — он махнул рукой на запад, — там была для них прогулка. Париж за месяц, Афины за три недели… И жадные они, жадные! Грабят любую страну, в которой воюют, и всё шлют домой: ковры, ложки ди аргенто, картины ди музео. Посылками шлют и целыми вагонами! Я сам видел эти составы. А в Германии каждый такой раз падают цены. Взяли Австрию — дешевле вино и табак. Взяли Чехию — дешевле обувь: чешская, знаете, фабричная, крепкая…

— Это они, выходит, за ботинками воевать пошли? — хохотнул кто-то из бойцов.

— Взяли Данию — дешевле масло, — загибал пальцы Пьетро. — Взяли Норвегию — рыба: сельдь и треска стали стоить гроши. А Францию с Бельгией и Голландией — о-о! Вина, коньяки, сыры, шоколад.

— Жаднючие какие, гады, — покрутил головой Морячок. — Полмира обчистили, как лиса курятник.

— Оттого и воюют, что чужое слаще, — вставил Коровин. — Своим горбом наживать — это ж спину гнуть надо.

— А у нас-то они чего забыли? — хмыкнул Ванька. — Картошку белорусскую? Молочко кубанское?

— Нефть, — авторитетно изрёк Прохоров. Бывший комсорг оживился: разговор свернул на его поле. — Нефть, это кровь войны! Кавказская нефть — вот их цель, товарищи. Нефть, украинский хлеб и мы с вами в качестве рабов. Вон, говорят из Украины чернозем составами в Германию вывозят! Только тут они просчитались — рабов у нас нет и не будет, есть советский народ.

Сказано это было по-прохоровски, с ораторским пафосом, но до того верно, что все бойцы одобрительно загудели.

— Землю нашу вывозят⁉ — воскликнул Морячок удивлено. — Вот же суки!

А Морелли уже унесло дальше — в родной Турин.

— Ах, какой у нас город! Альпы близко, а девушки какие… — Он поцеловал кончики пальцев. — А вино! У нас в Пьемонте делают бароло — король вин, тёмное, как ваша ночь. Вот кончится война — приезжайте все ко мне в гости! Все! Я вас угощу таким сыром — горгонзола называется, с голубыми точками, не знаю, как называется этот…

Он показал руками растительность. Я решил помалкивать, но Прохоров некстати догадался, что речь о плесени.

— С плесенью⁈ — поперхнулся Ванька. — Довели Италию фашисты. У нас плесневелое свиньям и то не дают.

— Это благородная пле-есень! — вскинулся Пьетро. — Деликатес!.. И я приготовлю вам пиццу. Во-от такую! — Он развёл руки, как рыбак, показывающий улов.

— Пиццу? — Ванька наморщил лоб. — Может, птицу ты хотел сказать? Петь, ты, конечно, не серчай, но заговариваешься иногда — понять тебя трудно.

— Не курица! Не индюк! Пицца!

— Это что ещё за зверь?

— О-о! — Пьетро закатил глаза и заговорил так, будто читал стихи: — Это чудо! Берёшь тесто и делаешь его тонким. Сверху помидоры, растёртые с чесноком и травами, и, конечно, сыр. И в печь, на горячий камень, в сильный жар!

— Погодь, — Ванька поднял ладонь. — Это, стало быть, лепёшка. С сыром и с помидорами. Так?

— Ну… так, — осторожно согласился Пьетро.

— Тю! И это у вас еда? Начинку, милок, тестом оборачивать надо, с обеих сторон, чтоб сок не убёг. Пирожки называется. Не пробовал? Вот кончится война — приезжай ко мне, я тебя таким пирожком с ливером угощу…

— Пирожок! — Пьетро задохнулся от возмущения. — Сравнить нельзя!

— Да иди ты со своей лепёшкой!

Они сцепились бы, наверное, всерьёз — Ванька уже набирал воздуху, но итальянец вдруг махнул рукой, полез в вещмешок и вытащил маленькую плоскую упаковку. Раскрыл — внутри лежали серые пластинки в вощёной бумаге.

— Мир, — сказал он и протянул одну Ваньке. — Угощаю. Американская. Попробуй.

— Конфетка, что ль? — Морячок развернул, понюхал, сунул в рот. Пожевал. Просиял: — О! Сладкая!.. Мятой отдаёт…

Прошла минута. Ванька жевал. Прошла вторая. Ванька всё жевал, и лицо его понемногу вытягивалось.

— Слышь, Петь… А чего она не жуётся-то? Жую-жую, а она вся такая ж. Аж зубы вязнут. Да я скорее зубы сотру, чем её дожую!

— Её не надо дожёвывать! — засмеялся Пьетро. — Это жевательная резинка. Её жуют — и всё. Просто жуют. А потом выплёвывают.

— Как — выплёвывают⁈ — Ванька аж поперхнулся. — Сладкое — и выплёвывать⁈ Ну и народ… То лепёшки недоделанные, то конфеты, какие жуй да выплёвывай!

— Ерунда какая-то, — поморщился Коровин. Ему тоже досталась пластинка. — Баловство заморское. Наша сера лиственничная куда лучше: и дух от неё смоляной, и зубам польза…

При этом жевал старшина с таким удовольствием, что уши у него так и ходили ходуном, и выплёвывать явно не собирался.

Посмеялись, поужинали. И тут у входа, со стороны траншеи, зашумели.

— Смирно! — скомандовал вошедший Прохоров.

В зал вошел наш ротный политрук, а следом за ним, неловко переминаясь семенил невысокий человек в гражданском. Потертое, с пятнами грязи