Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Что тут у нас было! Что бы-ло! — Морячок уже тараторил, не давая никому вставить слова. — Немцы нас взять пытались, всерьёз пытались, с пушкой! А мы подходы заминировали — и как гро-охнет! Да много раз! А у нас пополнение теперь. А у нас «максим» теперь и «дегтярь». А к нашим окопам мы траншею недавно прорыли, всю, до конца! А Зелёнка-то наш, Зелёнка…

— Какая ещё зелёнка?

— А, ну ты ж не знаешь! — Ванька расплылся. — Командир наш новый — теперь Зелёнка, мы его так прозвали, только тс-с… Он вроде ещё не знает.

— А почему Зеленка? — спросил я.

— О-о, это отдельная история, я тебе потом расскажу, со всеми подробностями… Ой, тихо всем. Вот он, кажись, идёт.

И Морячок картинно вытянулся по стойке смирно.

В подвал действительно как раз в этот момент спустился Прохоров. Окинул меня хмурым взглядом, пожевал губами.

— Долго ходите, боец Сотников. Долго. Без доклада, без единой весточки. Что за вольности вы себе позволяете?

— Так получилось, товарищ командир, — спокойно ответил я. — Запишите в наш снайперский счёт.

И протянул ему листок — с подробным описанием, где, когда и кого мы сняли. Общее число там стояло, понятно, меньше настоящего. В снайперский счёт в Сталинграде шли только те, кого ты положил на индивидуальной охоте. А всех, кого мы с Саяном выбили в общем бою, плечом к плечу с пехотой и моряками, отбрасывая атаки на цех и овраг, — тех в зачёт снайперу не записывали. Такой порядок.

— Не густо, — поморщился Прохоров, изучая листок.

— Это как посмотреть… Учитывая, что тут в списке, гм… несколько снайперов.

Видно было, как его коробит. Ну просто так и сяк корёжит. Признавать мои заслуги прилюдно ему не хотелось до зубовного скрежета, а сказать что-то было надо.

— Там ещё другие немцы полегли от нас, — подал голос Саян. — Мы много зверя убили.

— Подтверждаю, — кивнул я. — Помогали нашим частям в районе оврага и на заводской окраине. Они цех соседний отбили. Тамошний ротный и главстаршина Дергачёв обещались отписать о наших делах своему командованию, так что через штаб дивизии вам доведут. Если не забудут.

А не отпишут — и не беда, подумал я. Мы воюем не ради счёта и не ради наград. Наград мне и по прошлой жизни хватило. Здесь у меня приоритеты другие.

Мы прошли в общий зал. Прохоров степенно ушагал в уголок, к телефону, видимо, докладывать ротному о прибытии снайперов.

— А это ещё кто? — удивился я, оглядевшись.

В центре, в кружке бойцов, сидел странный красноармеец: смуглый, в чёрных кудрях — не то цыган, не то кавказец, не то какая-то их буйная помесь. Цвет лица с оливковым оттенком. Форма на нём была новенькая, ещё не потемневшая от сажи и не затёртая. Он что-то рассказывал на ломаном русском, размахивая руками так, что пламя коптилки вздрагивало, и живописал до того горячо, что бойцы вокруг слушали разинув рты.

— Так это ж итальянец! — хмыкнул Ванька. — К нам перешёл, представляешь? Сам, через мины полз. Коммунист оказался, идейный, стало быть. Его два дня в штабе мурыжили, — он кивнул в сторону наших позиций, — особисты всякие. Все проверочки, которые они устроили, прошёл — и вот, к нам определили. Интернациональный у нас теперь гарнизон, Скрипач!

Последнее слово Ванька сказал громко, и итальянец обернулся.

— Скрипач? — Он вскочил, подошёл, с чувством потряс мою руку. — Так вот вы какой! Приятно познакомиться, товарищ Скрипач, мне о вас уже много рассказали. Я Пьетро Морелли, из Турина, но здесь меня зовут Петруха или Петя. Я никак не возражаю… А почему вас называют Скрипач? Верно, вы музыкант?

— Было дело в прошлой жизни, — улыбнулся я.

— Эх, жаль! — Пьетро всплеснул руками. — Я думал, у вас тут есть скрипка… я бы спел вам под неё, а впрочем…

Он выпрямился, прикрыл глаза — и запел без всякой скрипки:

— Аванти пополо, алла рискосса! Бандьера росса, бандьера росса!.. (Вперёд, народ, на битву! Красное знамя, красное знамя!)

Голос у него оказался чистый и поставленный, зазвенел так, что все разговоры смолкли разом. Пел Пьетро свою «Бандьера росса», старую песню итальянских революционеров, и дирижировал сам себе рукой, и лицо у него было такое одухотворенное и светлое, будто нет вокруг ни войны, ни развалин.

Дослушали до конца, в полной тишине.

— Вот даёт… Чисто соловей заморский, — выдохнул махорочным дымом Коровин, когда песня кончилась, а остальные зааплодировали.

— Вот это по-нашему, Петь! — Морячок хлопнул себя по коленям. — Даёшь ещё!

И подвал одобрительно загудел.

Тем временем собирали ужин: в котле булькала похлёбка из тушёнки с крупой, и дух от неё шёл такой, что у меня после сухарной недели натурально свело скулы и загудело в животе. Я огляделся: махорки у бойцов вдоволь, у каждого кисет тугой.

— Я смотрю, вы тут харчами разжились, — удивился я.

— Так наш дом теперь на особом счету у командования, — степенно пояснил Коровин. — Паёк добрый присылают, махорочку. И траншею мы, слава богу, докопали до наших позиций — теперь не только ночью ходить можно. Но всё одно ждём сумерек, чтоб немца лишний раз не злобить. А то ведь миномётами накроют. Мина — она, сам знаешь, дура: крупная если рядом ляжет — из траншеи волной выбросит. А уж коли в самую траншею угодит… Гадость такая редко выходит, но случается.

Он помолчал и добавил, потемнев лицом:

— Одно плохо, Алексей, снайпер у нас завёлся новый.

— Да что говорить о нём, какой-то косой! — воскликнул Ванька. — Двоих наших пулемётчиков подстрелил, да не дострелил: одного в руку, другого в ногу. Мазила!

Мне рассказали всё, как было: и про ползущего с цинком, и про второго, кинувшегося вытаскивать, и про верёвку из пролома. Я слушал, и внутри у меня холодело.

— Нет, — глухо сказал я. — Не промазал он. Он нарочно так сделал, показывает, что пришёл. И что открывает охоту.

— Это зачем же? — хмыкнул Коровин. — Или они бороться раздумали, что стреляют нарочно мимо?

— Это по мою душу, Степаныч. Тот самый баварский Охотник, он