Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Едва опустилась темнота, Дергачёв сам пополз за Гришкой, взяв в помощники себе еще одного моряка. Приволокли на плащ-палатке: испуганного и бледного почти до синевы, но живого. Гришка держался за перетянутое ремнем бедро и виновато бормотал про новые сапоги.

— Я тебе дам сапоги! — беззлобно ворчал главстаршина. — Я тебе такие сапоги выдам, до самой Победы хромать будешь и не сносишь…

* * *

А спустя час батюковцы пошли вперёд.

Пока за насыпью сидел снайпер, о том, чтобы поднять людей через двор, нечего было и думать. Теперь путь был открыт, и ротный решил больше не ждать. Здесь, на заводе, счёт шёл не на километры: продвинуться на сотню-другую метров, отбить один цех — это было наступление, о каком докладывали в штаб дивизии.

Атаку мы с Саяном прикрывали с той же галереи. Работали по огневым точкам: я снял пулемётчика в оконном проёме, Саян разогнал расчёт за будкой.

А внизу чёрные бушлаты уже перемахнули через завал, и в цеху напротив вскипела жестокая рукопашная — со скрежетом железа, с матом, немецкими криками и одиночными выстрелами в упор. Через десять минут всё стихло. Цех был наш!

Войдя в захваченный цех, среди горы трупов немецких солдат я увидел ошарашенного Дергачёва.

— Я не понял! — утирая пот и чужую кровь со лба рукавом удивленно воскликнул главстаршина, оглядывая свои руки после боя, в каждой из которых было зажато по немецкому пистолету: в правой Вальтер П38, а в левой «Парабеллум». — Я же с автоматом был! Где мой ППШ? Никто не видал?

Магазины пистолетов были пусты. Моряк в горячке боя даже не помнил, куда дел автомат, как надыбал пистолеты и когда успел расстрелять весь боезапас. Выходило, что он уложил как минимум двух офицеров или унтеров: у простых немецких стрелков пистолетов не водилось.

Бойцы радовались удачной атаке так, будто выиграли войну. Из таких маленьких побед и складывалась фронтовая радость на передовой, ради которой и помирать было не страшно. О смерти здесь вообще старались не думать, а если и думали, то с досадой: не станет тебя — и товарищу уже плечо не подставишь, захватчика ещё на шаг не потеснишь, личный счёт убитых фрицев оборвётся, а вся злость, накопленная за эти дни и месяцы, так и останется неизрасходованной.

Трофеи в захваченном цеху оказались богатые. Карабины, несколько автоматов, ящики с патронами и гранатами. В углу, за станиной, немцы держали своё продовольственное хозяйство: копчёная колбаса в пергаменте, галеты, консервы. После недели на твердокаменных сухарях — это был царский подарок. И еще нашли ящик водки. Нашей, русской, с довоенными этикетками: где-то склад взяли, сволочи, или магазин выгребли.

— Гляди-ка, запасливые, — Дергачёв поднял бутылку к свету. — У нас же украли, а мы ее родимую отбили, считай, из плена вызволили. Ну, стало быть, сам бог велел сегодня отметить.

* * *

Вечером в отбитом цеху разлили по чарке — бутылки открывали немецким штыком, кружек на всех не хватило, поэтому пили по кругу, пускали полный котелок с водкой, как трубку мира. Из немецких кружек никто пить не стал, сказали, что они поганые. Однако сапоги со всех убитых фрицев, как водится, сняли.

Выпивали за Победу, за товарища Сталина, за второй день рождения Гришки и за тех, кто не дожил до этого вечера. Помянули молча — встали, сняв головные уборы.

А потом один боец из молодых уснул, хлебнув лишку для своего организма, натерпелся за сегодня. Это была его первая рукопашная. Так и спал сидя, привалившись к станине, и его не будили. Вскоре принесли патефон, поставили пластинку, и над развалинами снова поплыла песня «Катюша».

А через две улицы, в следующем цеху, сидели другие немцы. Сперва они постреливали на звук — больше для порядка скалились, чтобы показать, что не желают слушать. Потом выстрелы стали реже. А потом стихли совсем.

— Гляди-ка, — усмехнулся Дергачёв, кивая в темноту и в очередной раз переставляя иглу на начало пластинки. — Слушают, гады. Привыкли ужо. Ну слушайте, слушайте. Перед смертушкой своей хоть нормальных песен послушаете.

— Одних мы уже приучили к «Катюше», — воскликнул Гришка. — Приучили — и списали в утиль. Теперь этих будем приучать. А потом и их спишем!

Грянул хохот.

Пластинка крутилась, игла шуршала, и знакомый голос выводил про «берег крутой». Гришка, приподнявшись на локте, дирижировал себе котелком. Саян сидел у стены, прикрыв глаза, и по его лицу невозможно было понять, о чём он думает, — а я почему-то знал, что о своей родной тайге.

Над развалинами завода до полуночи звучала «Катюша».

И пока она играла, никто не стрелял.

Глава 12

Ещё одну ночь мы провели в том отбитом у немцев заводском цеху, у моряков-тихоокеанцев. Даже отоспаться удалось — впервые за целую неделю по-человечески, на неплохих немецких лежанках.

А утром я застал Дергачёва за интересным занятием. Главстаршина изучающе вертел в руках снайперскую винтовку — «Светку», СВТ-40 с оптическим прицелом. Ночью он послал своих ребят к штабелю, и те вытащили её из трубы, где лежал убитый мной снайпер. Теперь Дергачёв примеривал приклад к плечу, щурился в окуляр и хмурился всё сильнее.

— Мудрёная штука, — сказал он, наконец. — Мне автомат как-то сподручнее. Тут же сноровка особенная нужна, чтобы через это стёклышко метить. Может, снять прицел к лешему и пользовать как простую винтовку?

— Кощунство, товарищ Дергачёв, — улыбнулся я. — Такое добро переводить. Штучное изделие, как говорится.

— А что ж теперь? Нет у нас здесь снайперов. Не в угол же её ставить.

Я взял «Светку», осмотрел. Винтовка довоенного выпуска, ухоженная до блеска. Немцы СВТ уважали, и не зря: самозарядка, десять патронов в магазине, огонь частый. На дереве приклада светлели три свежие зарубки — немец, видно, тоже вёл свой счёт. Я провёл пальцем по насечкам. Ничего. Теперь счёт пойдёт в другую сторону.

— А можно я попробую?

Мы обернулись. К нам, опираясь на обломок узкой доски, приспособленной под костыль, приковылял Гришка. Бледный ещё, перевязанная нога не гнётся, но глаза уже глядят с живым интересом.

— Ты-то куда лезешь? — хмыкнул Дергачёв. — Тебе в госпиталь надо, колченогому.

— Не пойду я в госпиталь. — Гришка даже пристукнул своей доской. — Увезут за Волгу, а я не хочу в тыл хромым хрычом. Мне