Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Из-за улицы, с немецкой стороны, мелодию вдруг подхватила губная гармошка. И вела до самого конца, до последнего оборота пластинки.

Игла зашуршала по пустому кругу. Патефон остановили. Тишина повисла такая, что слышно было, как вздыхают бойцы.

И с той стороны, из чёрного корпуса, донеслось — ломано и с чужим выговором:

— Рус! Рус! Еще давай! Рус!..

— Тьфу ты! Вроде, звери зверями, — сплюнув, негромко проговорил пожилой ополченец из местных, заводских, — а нашу песню, гляди, жалуют.

— Приучили мы их, — усмехнулся Дергачёв. — Каждый вечер концерт даём. Без «Катюши» им уже и не воюется. Утром они нас огнем кроют, а вечером — «еще давай».

Пластинку завели по второму разу. И губная гармошка за улицей снова вступила.

Я сидел в полумраке, слушал, как чужая гармошка выводит нашу песню. Будет вам ещё «катюша» — только другая: гвардейская, с левого берега, залпом в шестнадцать ракетных снарядов с каждой машины. Заказывали — получите.

* * *

Дом Потапова

Наступившей ночью сапёры снова уползли за проломы — латать минное поле. Дневной бой съел добрую половину поставленных накануне «коробочек», и дыры в заграждении следовало закрыть до рассвета. В помощь сапёрам, подносить мины, вызвался Морячок.

— Гляди в оба, — наставлял его Коровин.

— Гляжу в оба, слушаю в четыре, — подмигнул Морячок и сунул за голенище финку.

Автомат пришлось оставить, чтобы быть подвижнее.

Работали тихо и слаженно. Благо ракеты в ту ночь немцы пускали как-то лениво, изредка, и дело потихоньку двигалось. Морячок как раз передал сапёру очередную коробочку, когда в соседней воронке, шагах в пяти, вдруг что-то шевельнулось.

Финка будто сама прыгнула в ладонь. Морячок перекатился к краю воронки, занёс руку. Кто?

И замер.

Из темноты, из глубины воронки, ему навстречу тянулась рука с белым платком. Платок этот так и дрожал.

— Нон спараре! — сдавленно зашептали снизу, и потом по-русски, но с акцентом: — Сдаюс!.. Я сдаваться!

На дне воронки, привстав на колени навстречу, тянул к Ване платок солдат без оружия и без каски. Шинель на нём была не немецкая — сидела как-то иначе, и Морячок в темноте никак не мог сообразить, что же в ней не то.

— Тихо, фраер заморский, — шепнул Морячок, на всякий случай показав финку на отблеск. — Не рыпайся, прирежу.

— Тихо, тихо, — закивал тот. — Я тихо. Амичи! Друг.

Семибородов обыскал заморского, но не нашел ни ножа, ни пистолета и шепнул:

— За мной… Хотя нет, впереди поползешь… Я за тобой. Давай туда.

Кивнул он в сторону дома.

«Друг» покорно пополз, куда велели, и через четверть часа Морячок привел его через тыльный проем в дом.

В основном зале, при коптилке, его, наконец, рассмотрели как следует. И весь гарнизон, свободный от постов, сошёлся поглядеть на диковину. Форма на пленном была серо-зелёная, незнакомого кроя, на воротнике — цветные суконные петлицы с звёздочками, на ногах ботинки с обмотками. Немец не немец, румын не румын. На всякий случай его связали. Мало ли, может это «засланец» очередной.

— Это что ж за птица такая? — Коровин поскрёб подбородок. — Оперение чудное.

— Италиано, — с готовностью сообщил пленный и попытался улыбнуться. — Италья! Пьетро Морелли.

— Петька значит, по-нашенски, — хмыкнул старшина. — А ну, покличьте Зелёнку… Кхм… то есть, командира. У нас тута макаронник объявился.

Прохоров, не откладывая, протолкался вперёд. В руке у него тускло блеснул ТТ.

— Шпиона прислали, — процедил он, наводя ствол на перебежчика. — Только плохо готовили: выбрали такого, что по-русски еле вяжет. Говори: зачем ты здесь?

— Я хочи перейти на сторону Красной армии, — итальянец говорил медленно, с сильным акцентом, подбирая слова. — Давно хочи. Сегодня здес.

Смысл был понятен: давно он обдумывал побег, но вышло всё только сегодня.

— Ясно, — Прохоров не убирал пистолет. — Не верю я тебе. С такими разговор у нас короткий.

— Погоди, товарищ командир, — Коровин мягко тронул его за локоть. — Погоди, не горячись. Он же без оружия сидел. И сам в нашу сторону полз, к минам, между прочим, — жизнью играл. Шпионы так не ходят.

— Я докажу! — итальянец вдруг подался вперёд, а Прохоров угрожающе повел стволом. — Нужно нож. Нож дайте!

— Может, тебе ещё и автомат выдать? — сощурился Прохоров. — С полным диском?

— Тогда сами. — Пленный вытянул ноги. — Ботинок. Режьте дель тутто!

Ноги он подавал пятками вперёд, явно намекая на каблуки. Бойцы переглянулись. Коровин кивнул Морячку — тот стянул с итальянца правый ботинок и подал старшине свою финку. Три ствола глядели пленному в грудь, пока старшина аккуратно, слой за слоем, распускал каблук Ванькиной финкой.

Каблук ручной работы оказался с тайником: набойка толще штатной, шов залит сапожным варом. Из выдолбленного гнезда Коровин двумя пальцами извлёк плоский сверток в промасленной бумаге.

— Добро сработано, — крякнул старшина и развернул бумагу.

Внутри оказалась красная книжечка, потёртая на сгибах, с серпом и молотом.

— Секондо, секондо, — хрипло сказал итальянец, кивая на второй ботинок. — Второй режь тоже. Там ещё.

Во втором каблуке оказалась узкая карточка, сложенная вдвое и тоже завёрнутая в промасленную бумагу.

Прохоров взял и книжечку, и карточку, поднёс к коптилке. Читал долго, шевеля губами, поворачивая бумаги к свету так и этак.

Пока он читал, Морелли не отрываясь смотрел ему в лицо. На свои документы он не глядел вовсе.

— Если это подделка, то очень хорошая, — пробормотал, наконец, Прохоров. — Такие бумаги первому встречному не покажешь… Партийный билет. Коммунистическая партия Италии. А это, товарищи, — он поднял карточку с лиловой печатью, — удостоверение ИККИ.

— Чего-чего? — не понял Морячок.

— Исполкома Коминтерна, — сказал Прохоров уже тише. — Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала. Через него все компартии мира с Москвой связаны. Опасная, между прочим, для Италии бумага: у Муссолини за неё судит Особый трибунал. Тюрьма или ссылка на голые острова — это если повезёт, а не повезёт — сразу поставят к стенке.

С каждым словом голос его звучал всё тверже. Словно он говорил уже не о шпионе, а о пусть давно потерянном, но товарище.

— И ведь носил её в каблуке, — тихо сказал Коровин. — По ихним казармам да фронтам. Это ж каким духом надо обладать, ребятушки.

Свой ТТ Прохоров убрал не