Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

class="p1">Мы оба нырнули под колёсные пары: я за одну тележку, он за другую. Присмотрелись — каски по очертаниям немецкие, приглушённый говор. Немцы. Шесть? Семь?.. Нет, восемь. Идут цепочкой вдоль состава, прямо на нас.

Хорониться было поздно — передний уже вскинул автомат на звук и выстрелил. Теперь только отбиваться.

Пули зацокали по буксам, высекая искры. Мы били из-под вагона лежа, и двоих сняли первыми же выстрелами. Остальные брызнули за пути, залегли и открыли огонь в ответ. Грамотно работали: двое держат нас, прижимая очередями, а другие тени скользят в обход, вдоль состава.

Так… Патроны у нас были, много — трофейный цинк мы ещё не расстреляли. Да что толку в патронах: возьмут в клещи под этим вагоном — и никакой боезапас не спасёт.

И тут откуда-то сбоку, из предрассветной мглы, грянуло:

— Полундра-а-а!

— В бога! В креста-а!

Чёрные фигуры выросли будто из-под земли — и покатилась короткая злая схватка: без выстрелов почти, на финках и прикладах. Минуты не прошло, как всё стихло. Двоих немцев скрутили и споро поволокли по шпалам, остальные остались лежать между путями.

К нам под вагон заглянула ухмыляющаяся физиономия:

— Живы, пехота? Вылазь, пришвартовались.

Мы выбрались. Моряки — шестеро, все как один в чёрных флотских бушлатах и бескозырках. Ленточки заправлены за вороты, чтоб не трепались, в вырезах бушлатов полосатились тельняшки. При них ножи да автоматы. Ночью, среди битого железа, эта чёрная форма делала их почти что невидимками — не различить силуэта, только зубы белели. На кисти у старшего, возле большого пальца, темнел наколотый якорёк.

— Ну, братки, спасибо, — главстаршина, поправив мичманку на голове, протянул широченную ладонь. — Удружили так удружили.

— Это вам спасибо, — честно сказал я. — Ещё минута, и нас бы тут в клещи взяли. Тут бы нам и капут, а то ещё хуже — в плен.

А про себя вспомнил, что в плен немцы снайперов не брали. Убивали на месте, уж слишком их боялись и ненавидели.

— А нас нынче в разведку отрядили, — хмыкнул моряк. — За языком. Идти от нас нужно было через минные поля, между прочим: сперва свои, потом чужие. Удовольствие, я вам доложу, ниже ватерлинии. А вы нам их сами подставили, тёпленьких. Вон, целых два: один дырявый, правда, зато второй целенький. Командование теперь неделю добрым будет. А вы сами куда курс держите? Снайперы, я смотрю…

— Есть такое, — кивнул я. — С вылазки возвращаемся, заплутали в развалинах чутка.

— Айда к нам, покуда не рассвело.

Шли недолго, краснофлотцы вели нас только им известными путями-тропками между огромных руин и редких уцелевших зданий. Пришли в какой-то из заводских цехов.

Наши держали его весь, от торца до торца. Меж закопчённых станков хрустела под сапогами осыпавшаяся с потолочных ферм стеклянная крошка. В дальнем углу, за последней станиной, лежали на шинелях раненые. На верстаке чадила «катюша» — коптилка из сплющенной на конце снарядной гильзы. Сильно пахло гарью и машинным маслом. Через улицу, метрах в семидесяти, чернел такой же корпус — только в нём сидели немцы. Между цехами — завал: рухнувшая стена, перевёрнутые вагонетки, спутанные крановые фермы. Каждый держал свой цех и зорко караулил чужое окно.

Бойцы оказались батюковцами из дивизии, что недавно перешла Волгу: сибиряки пополам с моряками-тихоокеанцами. Я слушал их спокойный окающий и напевный говорок и думал: с такими можно держать не только цех.

Нас особо не расспрашивали. С задания, возвращаемся к своим, в центр города — этого здесь хватало. Сталинград к чужим историям и тайнам нелюбопытен: воюешь с немцами — значит, свой. Накормили сухарями и кипятком вместо чая.

Удалось немного и поспать. А следующий день прошёл в неподвижной перестрелке. Никто не лез в атаку: и для нас, и для немцев этот завал вдоль улицы был неприступен и заменял границу. Постреливали по окнам да по силуэтам в них. После полудня у немцев на верхотуре, в оконном проёме под самой фермой, обжился пулемёт — и принялся длинными очередями сметать кирпичную крошку со стен нашего цеха.

— Ходу к воде не даёт, зараза, — ругался главстаршина Дергачёв, что с якорьком на запястье. — Третий день к земле жмет.

— Ну-ка, Саян, — сказал тогда я. — Поработаем.

Мы разошлись по этажу, выбрали два окна поглубже, в тени. Я отыскал в прицел каску за пулемётным прикладом. Дождался, пока очередь кончится и каска чуть приподнимется.

Выстрел!

Каска клюнула, пулемет замолчал. Второй номер сунулся было оттащить машинган — и тут же словил пулю Саяна. Больше в тот проём немцы с пулеметом не садились.

— А! Лихо вы их! — уважительно проговорил Дергачёв, разглядывая мою винтовку с оптикой. — Слышь, братва, у нас тут снайперы свои завелись!

Под вечер, когда сумерки загустели, над цехами прострекотал «кукурузник» — У-2 бесстрашно прошёл над самыми трубами и высыпал мешки. Снабжение через Волгу шло теперь совсем худо: переправы под огнём, катерам достаётся, вот и сбрасывали сухари прямо с неба. Мешки шлёпались в развалины, бойцы кидались их подбирать. Один мешок порывом ветра снесло за улицу — к немцам.

— Чтоб вы подавились, гады! — плюнул кто-то. — Нашими сухарями!..

* * *

А поздним вечером был концерт.

Главстаршина разжился откуда-то спиртом — по глотку на брата, только губы обжечь. Каменно-твердые ржаные сухари размачивали в кипятке. И вот, когда стемнело и стрельба сама собой стихла, из-под уцелевшего верстака бережно, как реликвию, извлекли патефон.

Патефон здесь берегли пуще пулемёта. Пластинка была одна, и на этой стороне у неё была «Катюша». Иголка — тоже одна на всю роту. Тупую иглу пластинка не жалует, портится: начинает шипеть и стирать бороздки. Вот и правили иголочку о финочный оселок после каждого вечера — осталось от бедняги всего ничего. Мне морячки сказали, что за иголку тут дадут, что хочешь, она дороже золота. Деньги в Сталинграде вообще не в ходу: из купюры цигарку не свернёшь, то ли дело газетный лист, а уж песню… ту ни за какое золото не купишь.

Завели. Зашипело — и над полуразрушенным заводом поплыли густым, богатым звонким голосом выпеваемые слова «Катюши».

«Расцветали яблони и груши…»

Стрельба смолкла совсем. Причем вся, по обе стороны улицы.

Бойцы сидели кто где и молчали. Дергачёв слушал и смотрел в тёмный проём окна, и на лбу у него разгладились глубокие борозды. Раненый в углу подпевал шёпотом, почти одними губами.

А потом я услышал