Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Кричал Гришка — молодой боец из нашего временного гарнизона. С рассветом он высмотрел на нейтральной полосе, у самой насыпи, убитого немчика в добротных маршевых сапогах. Своя обувка у Гришки развалилась вконец, каши просили обе подошвы, и у левого сапога каблук вообще отлетел. Вот он, бедовый, и пополз с утра пораньше, никому не сказав и не дождавшись темноты. Видимо решил, что ночью обязательно и непременно кто-то другой вожделенную обувку затрофеит. Место было с виду не особо опасное, находилось с торца цеха и вроде не простреливалось, и все об этом знали. Не простреливалось — до сегодняшнего утра.

Я осторожно выглянул в проем. Пуля прошила ему бедро навылет в пяти шагах от убитого, и теперь он лежал на открытом месте, среди камней, и кричал, хватаясь за ногу.

Главстаршина Дергачёв рванулся было к пролому. Я успел ухватить его за бушлат и остановить.

— Стой. Там снайпер! Он только этого и ждёт!

— Там же Гришка! Кричит же!

— Кричит — значит, живой. А полезешь — ляжете рядом оба. — Я развернул его к себе. — Снайпер так специально работает. Он Гришку не насмерть положил, и не добил не по доброте душевной, он его приманкой оставил. На тебя или такого как ты приманкой, понял? На любого из вас!

Дергачёв смотрел на меня тяжело исподлобья, желваки ходили под скулами. Но вырываться перестал.

— И что же, до ночи ему там лежать?

— До ночи, — сказал я. — Или до того часа, когда мы этого стрелка отправим в «крестовый батальон». Кричи ему: пусть перетянет ногу ремнём выше раны, а как начнёт неметь совсем — пусть ослабляет, а потом снова. И пусть лежит, не шевелится. А мы начнём.

Гришке удалось заползти за кучу и затаиться.

* * *

Всякая охота начинается с изучения следов, а следами здесь были людские потери. Дергачёв рассказал: за последние три дня на их участке положило четверых, и все четверо поражены наповал, с пулей в груди или голове, в разных концах заводской территории за цехом. Списали все на шальную пулю. Выстрела при этом никто ни разу не выделил: в оборонительном грохоте, среди рикошетов и гранатных разрывов, стучал только немецкий пулемёт где-то за насыпью.

Картина складывалась ясная. Стрелок кладёт свой выстрел внутрь звука пулемётной очереди, в самую трескотню — грамотно работает. Я поспрашивал и выяснил, что пули у всех убитых прошли по прямой, без угла сверху. Выходило одно: бил он не с крыши и не из окна цеха, а откуда-то с уровня земли, с низкой лёжки.

Я устроился с перископом в окне цеха и час за часом обшаривал его предполагаемый сектор: ржавый рельсовый путь с разбитыми вагонами, левее разваленный штабель широченных труб, правее обгоревшая будка без крыши. Где ты, родной? Под вагоном сидишь, в трубе или за будкой? Не вижу… Гюльчатай, покажи личико…

Сектор молчал. А с нейтралки время от времени доносился Гришкин голос — всё слабее. К полудню он уже не звал на помощь, а тянул тонко, по-мальчишечьи: «Пи-и-ить…» Дергачёв при этом отворачивался, и плечи у него напряглись.

После полудня в цех пришёл политрук Зорин из политотдела дивизии — кряжистый немолодой мужик с брезентовой сумкой и жестяным рупором. Пришёл проводить агитацию на немецком.

Немецкого Зорин не знал. В сумке у него лежали листки, где слова были записаны русскими буквами, и читал он их этаким кондовым волжским выговором, что я в первую минуту не разобрал ни слова. Зато агитацию оценил сразу: подобный голос из рупора — это то, что может вывести моего стрелка из терпения.

— Товарищ политрук, — сказал я, — а повещайте сегодня отсюда, из котельной. Очень вы мне нужны именно здесь.

Зорин пристроил рупор к пробоине, развернул листок и откашлялся.

— Дойче зольдатен! Хёрт цу! (Немецкие солдаты! Слушайте!)

И дальше пошло коряво, но зычно и доходчиво. Я понимал через слово, а после Зорин показал мне русский лист, с которого делали перевод. Там было написано вот что:

«Немецкие солдаты! Вам обещали Сталинград ещё в августе. Сегодня октябрь. Вместо парада вы получили кресты на могилы. Каждые семь секунд на Восточном фронте погибает немецкий солдат. Пока я читаю вам это письмо, ещё десяток ваших камрадов легли в землю. Скоро наступит русская зима, и ударит мороз! Солдаты! Сдавайтесь, это сохранит вам жизнь, и вы вернетесь домой к матерям и женам! Штык в землю! Переходите к нам — плен сохранит вам жизнь. А кто останется с Гитлером, тот ляжет в этой земле навсегда!».

— Складно чешет, — уважительно сказал Дергачёв. — Я б сдался, если бы фрицем был. Ха!..

— Я бы и пленных того… Ненавижу гадов… — вздохнул пожилой боец у пулемета.

— Тихо вы, — шикнул я. — Слушаем.

На первой же минуте по надоедливому рупору длинно и взахлёб ударил пулемёт. Он крошил кирпич вокруг пробоины, пока Зорин, вжавшись в кладку, пережидал. А потом голосистый политрук упрямо начал сначала. И снова затарахтел пулемет, а тот, кого я ждал, молчал: хитрый попался, понимал, что его выманивают.

Подловил он Зорина под самый конец. Рупор от пулемётных очередей заметно перекосило, и политрук, не подумав, приподнялся его поправить — голова на секунду показалась над кладкой.

Раздался выстрел!

Фуражку сорвало с головы, и она покатилась по битому кирпичу. Зорин сел на пол, медленно ощупал темя. Цел! Только обожгло волосы, да сама фуражка лежала в трёх шагах, с двумя аккуратными дырками над звездочкой — вошла пуля спереди, вышла сзади.

— Каков стервец, — сипло сказал политрук, разглядывая простреленный головной убор. — На два пальца ниже — и сняли бы меня с довольствия.

Я приник к перископу, обшаривая сектор. Без толку: ни дымка, ни движения. Зато направление я теперь знал твёрдо — от насыпи. Вагоны или трубы.

— Товарищ политрук, — сказал я, — одолжите фуражку.

— Она же дырявая. Носить нельзя.

— Носить нельзя, а послужить ещё может. Мне как раз такая и нужна.

Зорин поглядел на меня, на фуражку — и отдал.

— Верни потом, — буркнул он. — Она казенная, подотчётная.

Я перенес рупор к другому проему, выставил его, а фуражку пристроил чуть ниже.

— Смотри, Саян! — крикнул напарнику, что занял позицию через два проема.

Хлоп! Над головой сзади щелкнула о кирпич пуля. Крошка секанула по